«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

В свои семьдесят с гаком лет Цаплин выглядел хорошо: молодцеватого вида высокий седовласый старик с интеллигентным лицом и большими тяжелыми руками. Он был не говорлив. Словно со временем замкнулся, ушел глубоко в себя – на дно души и затаился. Впоследствии, бывало, придешь, к нему в гости, он расспросит тебя коротко о чем-нибудь для него лично интересном, а кроме искусства и музыки его ничего, казалось, не волновало – и все тут. Лишь скажет равнодушно: «Ладно, смотрите, коль вам хочется так», – а сам себе сядет в уголке и наблюдает, молча, без любопытства.

Дмитрий Филиппович Цаплин осознал себя как скульптор в годы Первой мировой войны, на Туркестанском фронте. Однажды на горном кладбище он увидел древний памятник – огромного барана, вырезанного из камня. Это изваяние произвело на двадцатипятилетнего солдата шоковое впечатление. «С этого момента, – рассказывал он, – у меня как-бы духовные очи открылись, я осознал свое предназначение и стал жить». С 1917 г. Цаплин учился в Саратове в высших художественных мастерских, а в 1925 г. переехал в Москву. Поскольку советскую власть он принял безоговорочно, то был у нового начальства в чести как исконно «пролетарский» скульптор. В 1927 г. Цаплин выхлопотал себе у Луначарского служебную командировку и поехал в Париж – повышать свое художественное. Там, на Западе, он был замечен и оценен. Европейские критики писали о нем: «Грандиозен и динамичен!». И это соответствовало действительности. Русский космист, отобразитель возвышенного телесного образа, Цаплин искренне верил в провиденциальную роль искусства, полагая, что оно «должно поднимать человека до Богоравных высот».

В Париже он сдружился со своими земляками, тоже как и он «командировочными» скульпторами Эрзя, Цадкиным, Певзнером и Габо. Другое дело, что ни Цадкин, ни Антон Певзнер, ни Наум Габо, как, впрочем, и Степан Эрзя, осевший затем в южной Америке, на призывы из Москвы не клюнули, остались на Западе. А вот Цаплин проявил несгибаемый патриотизм – вернулся в свое светлое будущее. Как показала дальнейшая жизнь, сделал он это и зря, и не вовремя.

Итак, заявились мы со Смолинским к Дмитрию Цаплину, чтобы, как водится, посмотреть и поговорить.

– Не понимаю, – хмуро промычал Цаплин, когда мы спустились по ступенькам в его мастерскую, – зачем вы именно ко мне пришли. Вам бы следовало в Манеж пойти…

– Да были мы уже в Манеже, – застонали мы с Люциановичем в один голос, – там смотреть нечего, занудство одно.

– Вот как, хм, странно, – несколько смягчив голос, произнес Цаплин. – Ну что ж, смотрите, раз уж у вас такое желание имеется.

Мастерская Цаплина, располагавшаяся в огромном полуподвале с низким потолком, зрительно казалась лишенной пространства, как остов огромной океанической ракушки, поросший изнутри каменистыми шершавыми переборками. Она вся была заставлена или, что вернее, буквально «захламлена» скульптурами, которые, собственно, и поглощали весь свободный объем, вплоть до потолка.