«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

И вот как-то в одну, очередную, «дискуссионную» субботу Смолинский в музее не появился – все подумали, что заболел. Но не появился он и на следующую неделю, и через неделю тоже… А служители стали свирепствовать, кучкование в залах пресекалось на корню. Гоняли отовсюду, а примелькавшимся спорщикам не продавали входные билеты.

И почуял народ, чем дело пахнет, да сбиться в бойцовую стаю для борьбы с заклятым врагом, не смог – не нашлось больше такого вожака, как Смолинский. Вот и спорь тут о роли личности в истории!

Так – потихоньку, без шума или же мирового скандала, окончил свои дни «Дискуссионный клуб» Смолинского.

Сам Леонид Люцианович впоследствии вынырнул из небытия, но уже без должного гонора, с прижатыми ушами, испуганным взглядом. Он нашел, конечно, себе новое занятие по душе, уже вполне «добропорядочное» – кружок эстетического воспитания детей. Но в споры больше не ввязывался, да и по мастерским ходить как-то перестал.

Однако в Москве повсюду – и на кухнях, и в салонах, и в мастерских, уже кипели дискуссии. Велись они не только об искусстве, но, как правило, всегда на почве искусства.

Нигде уже не чувствовалась боязнь сказать лишнее слово. Дел особо никаких не делали, а только лишь говорили да спорили, повсюду говорили и спорили… И пили, впрочем, так же, но не у всех, и не всегда. И, конечно же, «отчеты» писали: кто для удовлетворения собственной застарелой потребности, а кто по заказу «компетентных органов». Однако дело это настолько считалось «нормальным», что Венечка Ерофеев аж новый жанр предложил – «самодонос». Вот, к примеру: Венедикт Ерофеев собирает вокруг себя людей и говорит-говорит, говорит он все по-русски, а смысл-то все иностранный.

Тут понял я, что в дремоте сам с собой говорю, и проснулся.

Светало. Плотные клубы тумана ползли по саду, оседая на кустах и деревьях, отчего они становились похожими на скульптуры. «Как рано, надо бы еще поспать», – подумал я. Но стоило мне опять немного забыться, уйти в легкое марево сна, как из калейдоскопа быстро сменяющих друг друга лиц, имен, обрывков фраз вынырнул образ Дмитрия Цаплина – скульптора-возвращенца, с которым когда-то свела меня судьба.

Цаплин имел мастерскую неподалеку от здания ГУМА, в глубине большого двора, огороженного со всех сторон «доходными» домами, построенными в самом начале буйного XX века. Мастерская эта представляла собой здоровенный сарай с постоянно протекавшей железной кровлей, по всему периметру которого был сделан крытый навес. Под ним, обложенные драной рогожей, хранились заготовки ценной древесины, глыбы мрамора, гранита и другие поделочные материалы. Все это имущество периодически заливалось дождем или же засыпалось грязным московским снегом, и оттого выглядело вопиюще убого.[98]