Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

Были и те, кто неплохо устроился в России, например, Франц (итальянизированный теперь во Франческо) Вейротер из Южного Тироля, о котором семья не получала никаких известий с момента его пленения в Карпатах в 1914 г. Все считали его мертвым, пока почти двенадцать лет спустя он не написал своим уже покойным родителям письмо, где сообщал, что живет в Сибири с женой и детьми, владеет землей и скотом[623]. В других случаях мы встречаем истории людей, которые разрывались между возвращением и жизнью в России, или для которых перспектива отъезда на Родину казалась скорее необходимостью, чем выбором, крайней попыткой спастись от невыносимых условий жизни.

Похоже, так случилось и с Анджело Госсом, родившимся в 1897 г. в Аквилее (Фриули): он переписывался со своей семьей до 1922 г., после чего о нем больше ничего не было слышно. Четыре года спустя Госс снова написал домой, выразив желание вернуться. Через муниципалитет Аквилеи новость передали в посольство Италии в Москве, которое обратилось к нему с письмом, предлагая свою поддержку. Госс тут же ответил, что уже десять лет живет в деревне Ивановка на Рязанщине (совр. Сасов-ский район) «в очень бедной крестьянской семье, и я тоже очень беден»[624]. Несмотря на поддержку посольства, попросившего его заполнить анкеты и прислать свою фотографию, а также фотографию своей «возможной семьи», всё оказалось не так просто, как ожидалось. Госс с трудом разбирался в бюрократическом итальянском языке, на котором его просили заполнить анкеты для получения паспорта; он жил с вдовой, не будучи на ней женатым, с двумя своими детьми и другими детьми жены от первого брака, кроме того, он получил советское гражданство и не мог платить налог за «вид на жительство», требуемый для иностранцев. У него даже не оказалось денег и одежды для поездки в Москву, и поэтому, после бесплодной корреспонденции, ситуация оставалась неизменной в течение нескольких лет, пока Госс не объявился, один, в московском посольстве в феврале 1930 г., предположительно, в последней попытке репатриироваться. Картина, которую дали сотрудники посольства, была мрачной: «Физический и моральный облик Госса более чем печален: сразу видно, что он сильно страдал от бедности. Кожа и кости, лохмотья настоящего мужика[625]»[626].