Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Моя хорошая Сонюшка, дорогой мой друг, я все еще под впечатлением от твоего письма о Доменике. Я боюсь, что в моих письмах далеко не отражено мое чувство к тебе, в сравнении с тем, как это в твоих письмах. Ты пойми только одно, что ведь душевное состояние у меня подавленное (может ли быть иначе!), и это мешает мне высказываться. Ведь даже в отношении природы — я не могу, как ты, находить в ней исцеление. Между мной и природой словно что-то стало, и я не могу отдаться ей. А тут в лугах — целые заросли цветущего шиповника, масса прекрасных других цветов. На пути к месту работ — огромная липа, она скоро зацветет. «Расцветают липы в лесах, а на липах птицы поют». Есть еще причины лирической сдержанности, невольной, моих писем. Когда я перечитывал письма моей юности, я чувствовал часто неловкость от повышенности их тона (хотя он вполне соответствовал напряженности моих чувств). И я как-то теперь смущаюсь, когда пишу, и невольно сдерживаюсь. Но я все же надеюсь, что и в этих письмах ты сможешь ощутить согревающее мою жизнь тепло — это чувство к тебе. Последние дни ты мне все как-то мерещишься с головой, повязанной платком, так живо, живо чувствую тебя. Скажи мне, а подругам своим говоришь ли так о любви ко мне. Мне бы хотелось, чтобы ты была откровенна с близкими из них. Я опасаюсь, что у них против меня есть укор — что я внес так много горя в твою жизнь, в особенности с этой стороны я опасаюсь твоих родных. Тебя удивляет, что я в теперешней своей жизни могу думать об этом, но ты не представляешь себе, насколько живы, актуальны для меня интересы нашей московской жизни; думаю, что это приятно тебе. Вот отчего меня так же волнует поездка Сережи в Москву. У поэта Авзония[437] (Рим, эпоха падения) есть эпитафия: «Радость жизни былой ни одна для меня не исчезла, я только жизнь изменил, но не окончил я жить»[438]. Я слово «радость» расширю — и будет то, что у меня есть, жизнь моя — там, в Москве, со всеми радостями, со всеми печалями. После 1929 г. я чувствовал, что жизнь моя кончена — остался эпилог. И вот сейчас постоянно я возвращаюсь мыслями к поэме А. Блока «Соловьиный сад». Она имеет какое-то отношение ко мне. Там, на севере — труд, одиночество. «Я ломаю слоистые скалы в час восхода на илистом дне». Потом «Соловьиный сад» и снова — кирка и лом. Только герой Блока не нашел своего осла, а лом заржавленный лежал на берегу.