На всемирном поприще. Петербург — Париж — Милан [сборник]

При каждом нападении неаполитанцы стояли твердо, встречая его дружными залпами, пока в десяти шагах от них не сверкнули гарибальдийские штыки, тем более ужасные, что были насажены на ружья, не делавшие выстрелов.

Тогда неаполитанцы отступали, но тотчас же занимали выше новую позицию, еще сильнейшую, так как все преимущества местности были на их стороне и артиллерия облегчала все движения их, тогда как две пушки гарибальдийцев, стоявшие на дороге, не приносили атакующим почти никакой пользы.

Невозможно изобразить всех доблестей Гарибальди во время этой битвы. Он всегда присутствовал там, где огонь был самый смертоносный, а схватка — самая горячая. Когда смерть косила вокруг него бесчисленные жертвы, он спокойно отдавал приказания. Сын его Менотти, бывший в первый раз в деле, — тот самый, который родился на Рио-Негро[272] и которого отец во время одного отступления в течение восьми дней нес на шее в платке, — схватил знамя и, держа его в одной руке, а револьвер в другой, бросился вперед. Вот он уже в двадцати шагах от неприятеля, вдруг пуля попадает ему в левую руку, знамя падает, но Скьяффино[273] подхватывает его и идет дальше. В десяти шагах от неаполитанских рядов он падает, пораженный пулею в грудь. Два товарища его бросаются к знамени, но и они падают мертвыми. Тогда неаполитанцы овладевают знаменем. Эта потеря возбудила несказанную радость в рядах бурбонов и удвоила ярость нападающих. Седьмая рота гарибальдийского отряда, состоявшая преимущественно из павийских студентов, стремительно бросилась вперед и овладела одним из неприятельских орудий вместе с упряжью и зарядным ящиком, что вполне вознаградило гарибальдийцев за потерю знамени. Но битва продолжалась уже более пяти часов. Зной стоял нестерпимый. Принужденные всё время подниматься по крутизне, гарибальдийцы изнемогли до последней степени. А между тем бурбоны расположились на краю последнего уступа, укрепленного заблаговременно траншеями. Нужно сделать еще одно страшное, последнее усилие, или победа будете вырвана из рук патриотов. Но усталость гарибальдийцев была так велика, что, казалось, невозможно было сделать этого усилия. Дойдя до подножья уступа, штурмующая колона остановилась. Ею предводительствовал сам Гарибальди. Казалось, он просто совершал только прогулку для моциона, оставаясь совершенно спокойным, и если б не его нахмуренный лоб, то можно было бы подумать, что он относится вполне безучастно к окружающему.

Атакующие находились в семидесяти шагах от неприятеля; перелом покатости позволял укрыться от выстрелов.

— Отдохнемте немного! — сказал Гарибальди. — Сейчас нам придется штыками прокладывать себе дорогу!

Тогда все припали к земле.

Через десять минут Гарибальди, остававшийся один всё время на ногах, приказал идти в атаку и сам стал во главе штурмующих. Без сомнения, неаполитанцы узнали его, потому что в ту же минуту огонь со всех рядов устремился на него. Волонтеры бросились вперед, с целью окружить его и собственными телами защитить от неприятельских пуль.