На всемирном поприще. Петербург — Париж — Милан [сборник]

Далия в эти дни, казалось, выросла на несколько вершков. Ее подруги, несмотря на все ее макиавеллиевские хитрости, давно отгадали ее тайну и не жалели для нее насмешек и злых намеков. Теперь же картина переменилась, и они сами смирно переносили многочисленный колкости Далии, которая старалась отомстить им за столько обид, перенесенных ею безмолвно.

Но вечером девятнадцатого мая Далия выросла в глазах своих подруг до гигантских размеров. В то время, когда в швейной за круглым рабочим столом шла обыкновенная болтовня, вдруг в комнату входит почтальон и спрашивает, кто здесь некая Далия.

— Вот она! — отвечала хозяйка, поднимая глаза от счетной книги и указывая пером на девушку.

Почтальон, улыбаясь, подал Далии толстейшее письмо. Та вся вспыхнула. Глаза присутствующих устремились на нее и на пакет.

— Какой толстый! — воскликнула одна из швеек.

— Откуда это письмо? — спросила Далия почтальона.

— Из… из… постойте!

И, взяв письмо из рук девушки, он принялся рассматривать почтовый штемпель на конверте и, складывая букву за буквой, отвечал:

— Калата… Калатаси… Что за дьявольское имя! Точно из Турции.

Затем, чтобы выпутаться из затруднения и вместе с тем не соврать, он посмотрел на другой почтовый штемпель и сказал:

— Оно из Генуи.

После чего, боясь новых нескромных расспросов, поспешил удалиться.

Вскрыв конверт, Далия постаралась принять пристойную случаю мину, хотя чувствовала, что лицо ее краснеет всё больше и больше. Разумеется, всего приятнее было бы девушке спрятать поскорей письмо в карман, чтоб прочесть его потом, на досуге, в своей уединенной комнатке, вдали от подруг, плутовские взгляды которых, казалось, подсказывали ей, что она должна была бы прочесть в этом письме.

Но нечего было и думать привести в исполнение такой замысел, потому что это вызвало бы настоящую революцию. С другой стороны, Далия приходила в ужас при одной мысли исполнить выраженное хором желание подруг прочесть это письмо громко. Во-первых, она не умела читать бегло и ей пришлось бы останавливаться на каждом слове, что было бы весьма неприятно для ее самолюбия и могло значительно уронить ее в общественном мнении швейной. Кроме того, она боялась прочесть как-нибудь нечаянно один из тех нежных эпитетов, относящихся к ней, которыми Роберт любил пересыпать свои послания. Нечего и говорить, что это сделало бы ее всеобщим посмешищем.

Последнее соображение произвело такое сильное действие, что Далия твердо отвергла все нападения подруг, предлагавших даже самим прочесть письмо и чуть не вырвавшим его у нее из рук. Всем этим коварным предательницам Далия отвечала, что хотя она и не умеет читать бегло, но не уступит в этом отношении никому из них. Однако, она все-таки письма читать им не намерена, потому что писано оно ей, а не им.

Такой ответ возмутил всю мастерскую. Как, эта скверная девчонка хочет насмеяться над ними! Они были с ней так ласковы и почтительны, а она вообразила, что это всё делается даром, только ради ее смазливого личика! Нет! Любишь кататься, люби и саночки возить. Она обязана дать им прочесть письмо или рассказать, по крайней мере, что ей пишет ее жених. Всякая порядочная девушка на ее месте давно бы это сделала. Или, может быть, он вовсе не жених ее? Может быть, поэтому-то ей и стыдно показать письмо? О, знаем мы этих тихоней! Правду говорит пословица — в тихом омуте черти водятся!