Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
Вейнингер изображает «Женщину» (в его понимании, женщину чистого типа) как существо исключительно сексуальное, в то время как у «Мужчины» может быть что-то еще – талант, интеллект, гениальность или душа[645]. Он выдвигает гипотезу, что каждый человек, в сущности, бисексуален в том смысле, что в нем присутствуют, в той или иной пропорции, элементы мужского и женского начал. Идеально подобранной парой для романтических отношений были бы два человека, чьи составные элементы в совокупности равнялись бы «1М + 1Ж». Вейнингер, сторонник гендерной гибкости, утверждает, что женщины могли бы эмансипироваться, культивируя свою маскулинность (М). На его взгляд, самые одаренные женщины – самые маскулинные, а влечет их либо к женщинам, либо к весьма женоподобным мужчинам. Он пишет, что мужчины «создают» женщин как проекцию собственной сексуальности и чувства вины (следовательно, женоненавистничество – порождение ненависти к себе). Как и Толстой в «Крейцеровой сонате» (1889), но, по другим мотивам, Вейнингер указывает духовно-нравственный путь, который состоит в полном воздержании: женщинам следует отвергнуть половую жизнь, потому что она их порабощает, а мужчинам – отказаться от половой жизни, чтобы не использовать другого человека как средство достижения цели[646].
Вейнингер обнажил те перспективы эмансипации, которых не заметил Толстой. Эти перспективы выделяла для себя не только Гинзбург: как показала Джуди Гринуэй, в начале ХХ века многие борцы за свободу женщин и гомосексуалов находили опору в работах Вейнингера, невзирая на его нескрываемые женоненавистничество и антисемитизм[647]. Гинзбург явно одобряла то, что Вейнингер возвеличивал интеллектуальных женщин, которые чурались традиционных женских ролей и стереотипов. Она аплодировала ему за то, что он реабилитирует «презренную и осмеянную мужеподобную женщину», за то, что он вскрывает и разоблачает «мужской эгоизм в осмеянии этой женщины, и в культивировании специфической женственности, как источника наслаждения» («Дневник II», 20).
Возможно, подход Гинзбург к Вейнингеру был уникальным в том смысле, что Гинзбург поставила в центр внимания всеобщую трагедию женщин:
Данные для трагедии налицо: если в иных женщинах достаточно элементов М. для того чтобы ужаснуться собственной нереальности, то достаточно ли их для того, чтобы безропотно принять весь труд, самоотречение и аскетизм эмансипации не политической, а интеллектуально-морально-физической?
Потому что если «c’est un dur métier d’être belle femme» (belle я понимаю здесь не буквально в смысле красивой, а в смысле «настоящей» женщины), то быть мужчиной, все же еще более трудно, хотя менее унизительно («Дневник II», 20–21).
Трансгендерная идентичность – это «еще более трудно», чем то, о чем Бодлер сказал «быть красавицей – плохое ремесло»[648], или чем удел «настоящей женщины», как выразилась бы Гинзбург («Дневник II», 21). Чтобы принять своего внутреннего «М», необходима нравственная, физическая и умственная работа, а возможно, понадобится страдать и от чего-то отказываться на протяжении всей жизни. Вдобавок, если общество не воспринимает тебя в социальном отношении как «Мужчину», это сужает выбор жизненных путей и эмоциональных отдушин: в дневниках Гинзбург жалуется, что не может ради избавления от душевных мук завербоваться в военно-морской флот или уйти в запой[649]. Чтобы сделаться «М», требуется что-то вроде двойного отречения – отречения от аспектов или привилегий обоих полов.
Отталкиваясь от Вейнингера, в этом дневниковом экскурсе («Дневник II», 19–27) Гинзбург погружается в размышления о гендере и ставит вопрос конкретно: кому позволено занимать господствующее эстетическое положение?[650] В рассуждении, которое предвосхищает теории Лауры Малви и эволюцию феминистской кинокритики в 1970‐е годы[651], Гинзбург замечает, что мужчины – по крайней мере, в современном ей обществе и литературной культуре – монополизировали эстетический взгляд, между тем как женщинам принадлежит патент на красоту:
В то время как для мужчины в женщине все: тело, движения, голос, улыбка, походка является предметом эстетического любования, мужчина, по крайней мере современный вне-эстетичен. Это явление, по-моему, явственно отразимое в общечеловеческой литературе и общечеловеческой морали. Мужской фетишизм является эстетически оправданным, женский фетишизм невольно квалифицируется как извращения («Дневник II», 23).
645
Weininger О. Р. 75–81.
646
Там же. Р. 57–65.
647
См.: Greenway J. It’s What You Do with It That Counts: Interpretations of Otto Weininger // Sexology in Culture: Labelling Bodies and Desires / Ed. L. Bland and L. Doan. Cambridge, UK: Polity Press, 1998. Р. 31, 33. В примечании к своим размышлениям о морали и плодовитости Вейнингер (Р. 311, 424) упоминает книгу Льва Толстого «О половом вопросе» («Uber die sexuelle Frage». Leipzig, 1901), а рассматривая проституцию, упоминает роман «Воскресение» (Р. 203; в рус. изд. – с. 433). В эссе 1910 года «О безумии» Толстой обвиняет Вейнингера (наряду с Гамсуном, Дарвином, Марксом, Ницше и другими) в том, что они доводят до отчаяния и самоубийства молодых читателей, ищущих смысл жизни (Толстой Л. О безумии // Толстой Л. Полн. собр. соч. Т. 38. М.: Худож. лит., 1936. С. 395–411; Greenway J. It’s What You Do with It That Counts: Interpretations of Otto Weininger. Р. 27–43).
648
Бодлер Ш. Исповедь // Бодлер Ш. Цветы зла, перевод Эллиса. – Примеч. пер.
649
В Парголове в сентябре 1920 года Гинзбург пишет, что ей хотелось бы иметь другое будущее, которое походило бы на жизненный путь Надежды Дуровой: «…знаю, что если бы я была мужчиной (нет лучше не переносит<ь>ся, потому что при таком „если“ я была бы уже не я) ну просто если женщин принимали, или если можно бы было скрываться – Я не задумываясь ни на минуту пошла бы в мореходное училище. Еще бы лучше в военно-морское. Я знаю что и не боялась бы ни на минуты. Я потому и море люблю, что оно единственное чего я не боюсь. А было ли бы это счастье – не знаю» (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник I», 46–47). В начале 1923 года Гинзбург жалеет, что она не мужчина, полагая, что, будь она мужчиной, ей удалось бы отомстить Р. за свою неразделенную любовь к ней и за ее кокетство с Виктором. Гинзбург хотелось бы, чтобы в ее внутреннем мире существовали тайные сферы, не столь «прозрачные» для взгляда другой женщины: «О, если бы я была мужчиной, я бы отомстила кому, ей, ему, себе? Ей я не могу желать зла, ему я тоже не желаю зла (между прочим, я все-таки люблю его), для себя я тоже не хочу злого, я хочу чтобы мне стало легче, но в оболочке мужчины я могла бы заявить себе, поднять свою злобу не на нее, не на него, не на себя, а на порядок вещей. У мужчины всегда есть какая-то особая, независимая и недоступная для женщины жизнь, которой боится и к которой ревнует самая надменная женщина самого нечастного влюбленного. Я вспоминаю, как однажды мы шли втроем она С. и я и С. рассказывал об обилии в Од<ессе> Публичных домов и об отношении к ним властей; она слушала молча, а потом вдруг спросила резко: „а откуда вам известны такие подробности?“ – страх, отвращение, любопытство и ревность, ревность не к измене, а к свободе мужчины есть в таких вопросах. А моя жизнь для нее так понятна и прозрачна. Что у меня есть там какие-то ей недоступные интеллектуальные интересы и занятия… так от этого человек делается только смешнее. Никогда еще книга не казалась мне такой пресной, такой навязанной, таким суррогатом, за неимением лучшего, суррогатом подлинного опыта» (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник II», 82–83, 2 января 1923 года).
650
Гинзбург замечает, что природа, а также культура обделили женщину: «…она в своей специфической сфере будучи предназначена даровывать счастье (удовольствие, наслаждение), сама в лишь в малой степени приспособлена получать счастье. Природы и люди как бы по некоему негласному мировому соглашению пренебрегают индивидуальным женским мировосприятием. Начать с природы: менструации, тяготы родов, беременности и кормления, изобильные женские болезни, зачастую мучительность первого, а то и первых половых актов – разве это не оскорбительно» (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник II», 21).
651
Малви в знаменитой статье «Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф» пишет о «патриархальном» укладе нарративного кинематографа в свете столь же патриархального психоанализа. В том же духе, что и Гинзбург, но в большей мере акцентируя визуальные эффекты, Малви пишет: «В мире, построенном на половом дисбалансе, удовольствие от рассматривания расщепляется между активным-мужским и пассивным-женским. Конституирующий мужской взгляд проецирует свои фантазии на женскую фигуру, которая в соответствии с ним обретает свою форму. В обычных для себя эксгибиционистских ролях женщины одновременно рассматриваются и демонстрируются, их внешность кодируется для достижения интенсивного визуального и эротического воздействия. Можно сказать, что женские роли коннотируют бытие-под-взглядом (to-be-looked-at-ness)» (Малви Л. Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф / Пер. А. Усмановой // Антология гендерной теории. Минск: Пропилеи, 2000. С. 288. Англ. оригинал работы Малви: Visual and Other Pleasures. London: Macmillan Press, 1989).