Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
Ниже двадцатилетняя Гинзбург заявляет, что, когда женщины фетишизируют мужскую красоту, их считают «узурпаторами»: «Для обычного сознания эстетический фетишизм женщины представляется чем-то неженственным, какой-то узурпацией непредназначенного ей удовольствия». Обладать глазом эстета или «я» эстета – значит, уже отойти от традиционной женской позиции, страдать «перверзией», даже если описываешь мужское тело. Эстетическая точка зрения и литературная традиция, замечает она, подают и репрезентируют женские тела как объекты желания. Отсюда лишь один маленький шаг до гипотезы Лауры Малви, что женщины-читательницы полностью свыкаются с транссексуальной (термин Малви) самоидентификацией[652].
В дневниках и ранней прозе Гинзбург стремится описывать собственные чувства, но не находит в литературе ни одной модели для описания этих чувств с точки зрения женщины: «Литература ‹…› вскрывает глубину, интенсивность, идеалистичность, драматичность мужских эротических переживаний и совершенную скудость и плоскость женских». Хотя мужская эстетическая позиция имеет эротическое происхождение, впоследствии она становится основной точкой зрения, с которой человек описывает мир. Однако уже в 1922 году Гинзбург осознает в этих текстах, что к ее эстетической наклонности – наклонности писать как бы с точки зрения мужчины – можно легко адаптировать литературную традицию и язык. В то время как Мишель Фуко и другие научили нас ценить ограничительную власть культурных паттернов, заложенных в языке и литературе, Лидия Гинзбург чувствует раскрепощающий потенциал способности предаваться художественному вымыслу и примерять на себя трансгендерные, транссексуальные авторские маски. Используя книгу «Пол и характер» как сырьевой материал, она вырабатывает новый взгляд на гендер и сексуальную идентичность и находит оправдание культивированию своих эстетических порывов. Хотя она критикует аргументацию Вейнингера, творческие интересы побуждают ее заимствовать и адаптировать его теории, чтобы описать однополое влечение у женщин.
В записи от 16 октября (спустя две недели после отзыва о Вейнингере) она описывает свои прежние отношения с «xxx» (Р.); в тот момент Гинзбург пыталась изолировать себя от Р., чтобы положить конец всей этой истории:
Если бы я знала тогда, как все пережитое сделается бесценным интеллектуальным багажем, опытным материалом для обобщений, источником эстетического Воспоминания; как оттуда потянутся нити, связующие меня с мировым творчеством, и импульсы моего личного творчества, тогда бы я не пыталась обворовывать самое себя, а думала бы о приумножении дорогих мгновений[653].
Радостное осознание того, что опыт неразделенной любви может дать ей литературный материал, сделаться фундаментом Воспоминания (с большой буквы!), стало для Гинзбург лишь недолгим приливом воодушевления, которое в итоге оказалось несовместимым с ее тягой к самоотстранению и нелюбовью к жанру мемуаров. И все же в ней не ослабевало стремление создать что-то ценное на основе своего «интеллектуального багажа», делать обобщения на собственном опыте и нащупать связь с мировым искусством. Решение Гинзбург выработать субъектную позицию мужчины означало, что она вошла в мейнстрим русской и мировой литературы. Мало того что в русском искусстве господствовала мужская эстетическая точка зрения, но и в среде, где вращалась Гинзбург, было широко распространено женоненавистничество в отношении писателей и поэтов женского пола. Как заметила Катриона Келли, теории Вейнингера стали питательной средой для «враждебной реакции постсимволистов на литературное творчество женщин, которая возымела далекоидущие последствия, после 1917 года достигнув апогея в творчестве представителей левого авангарда»[654].
«Балаганчик» Блока, наряду с «Полом и характером» Вейнингера, играет большую роль для представлений юной Гинзбург о любви и эстетике. В этой пьесе, которая балансирует на грани между трагедией и фарсом и открыто обнажает все свои литературные приемы, изображен центральный «любовный треугольник» между персонажами комедии дель арте: Пьеро, Арлекином и Коломбиной, которые запутались в тенетах отношений между собой, а также с персонажем, обозначенным как «автор», и с мистиками, образующими что-то вроде античного хора. Пьеро влюблен в свою невесту Коломбину и хочет бежать вместе с ней, но побегу вновь и вновь кто-нибудь или что-нибудь мешает: то его друг Арлекин, то «автор», то занавес, то мистики, которым представляется, что Коломбина – воплощение смерти и давно уже ожидаемое знамение апокалипсиса. Принято считать, что отношения в «треугольнике» отражают отношения Блока, Андрея Белого и жены Блока Любови Дмитриевны – замысловатую смесь духовных и земных влечений[655].
652
Mulvey L. Visual Pleasure and Narrative Cinema. Р. 33. Малви продолжает: «Однако в своей одежде трансвестита, взятой поносить, эта Природа неуютно себя чувствует и беспокойно ерзает». С этим, вторым утверждением Гинзбург могла бы поспорить.
653
Гинзбург продолжает: «Теперь мне остаются только сожаления, что я не схематизировала ее еще больше, еще художественнее и символистичнее; не подчинила всю насквозь, в каждом ее дыхании одному закону» («Дневник II», 35).
654
Kelly С. A History of Russian Women’s Writing: 1820–1992. Oxford: Clarendon Press, 1994. Р. 172. Эрик Найман (Naiman Е. Historectomies: On the Metaphysics of Reproduction in a Utopian Age // Sexuality and the Body in Russian Culture / Ed. J. T. Costlow, S. Sandler and J. Vowles. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993. Р. 255–276, см. в особенности 262–270) утверждал, что популярность Вейнингера в России объяснялась тем, что тогда в стране уже сложились сходные представления о женщинах. Евгений Берштейн в своей диссертации «Western Models of Sexuality in Russian Modernism» (Р. 111–158) пространно рассматривает влияние Вейнингера в России.
655
Ольга Матич исследовала подробности этого знаменитого брака, которым одержимо интересовались некоторые символисты в надежде, что Александр Блок, Любовь Дмитриевна Менделеева и Андрей Белый в любовном треугольнике обойдутся без плотской любви, то есть осуществят идеи Владимира Соловьева о высоком духовном союзе и таким образом спровоцируют Апокалипсис. См.: Matich О. The Case of Alexander Blok: Marriage, Genealogy, Degeneration // Erotic Utopia: The Decadent Imagination in Russia’s Fin de Siecle. Madison: University of Wisconsin Press, 2005. Р. 89–125. Неясно, была ли Гинзбург тогда посвящена в факты о семейной жизни Блока, – она могла их знать, но могла и не знать. В декабре 1921 года она пока была отчасти посторонним человеком в литературных кругах. О времени, когда она приехала в Петроград впервые и поселилась там временно, она писала: «У меня в Петрограде не было тогда никаких литературных связей. Я так и не добралась в тот раз до Института истории искусств, но каким-то образом добралась до студии Гумилева. Я приходила туда несколько раз, ни с кем не познакомилась и не произнесла ни одного слова» (Гинзбург 2002. С. 21).