Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
В высказывании, отражающем это столкновение разнородных воззрений, Гинзбург употребляет один из ключевых для лексикона символизма терминов «жизнетворчество», чтобы описать свое антиромантическое стремление к нравственному совершенству и попытки приобрести здоровые и конструктивные привычки. Она пишет: «Быть-может глубочайшей задачей момента моего жизнетворчества является потребность стать на уровне среднего человека» («Дневник II», 9). Конфликт между выдумыванием себя на основе театрализации и изобретением себя на основе моральных норм (и нормальности) восходит к классическому противопоставлению Достоевского и Толстого:
Мне доступны и ослепительная Толстовская простота и его жесткая ироничность, но все это на неких вершинах моего духа, которыми я благоговейно люблю и понимаю Толстого, но в истерическом и фантастическом среднем уровне моей души я человек от Достоевского: я люблю схему, люблю пафос, игру понятиями, условную романтику слов, искусстную романтику отношений («Дневник II», 13)[629].
Через призму романов Достоевского Гинзбург рассматривает унизительные отношения и нервное напряжение в кругу основных действующих лиц своей жизни (то, что возникло между ней, Р., В. и женой В. Надеждой Блюменфельд). Тем временем, по примеру молодого Толстого, она вырабатывает в своем дневнике нормы поведения и кредо, которые должны приблизить к идеалу ее нравственную и интеллектуальную жизнь. Она чувствует фальшь романтических излияний – «от прекрасного один шаг до безвкусного», – а потому стремится избегать соответствующего лексикона, хотя он успокаивает ей нервы[630].
В ранних дневниках Лидии Гинзбург перед нами предстает человек, охваченный смятением, разрывающийся между двумя течениями, которые ее современники считали (идя по стопам Ницше) аполлоническим и дионисийским, человек, наиболее остро ощущающий соблазны символистской культуры в области любви и ее выражения. Мысля противоречиво, пребывая в состоянии романтического страдания, которое не оставляло ее весь период военного коммунизма и в начале нэпа, молодая Гинзбург находит себе набор культурных моделей, который предопределяет ее подход к сексуальности и любви и предлагает ей новое оправдание интереса к человеку.
В одной из записей 1960‐х годов, оглядываясь на прошлое, Гинзбург лаконично описывает отношение своего поколения к Фрейду, чьи труды она прочла подростком:
Сочинения Фрейда – это был справочник, в котором умудренные мыслью подростки 10‐х годов выбирали себе будущую трагедию. Клинические комплексы венских буржуа в сознании русского интеллигента (по Блоку, он тогда истекал еще клюквенным соком) волшебно преображались в идейные комплексы, в идеологию, например, принципиально неутоляемой жажды[631].
Здесь Гинзбург говорит об известной склонности русских интеллектуалов жить идеями (черта, роднящая их с героем Пруста). Труды Фрейда, оказывавшие мощное воздействие на умы, стали результатом его работы в качестве психоаналитика с пациентами из кругов венской буржуазии; после того как эти труды были «трансплантированы» в мир русской интеллигенции, они обрели ореол духовности, идейности и отвлеченности. Выбранные под влиянием Фрейда «трагедии» преображались благодаря произведениям таких символистов, как Александр Блок, объяснявший желание не физическими или половыми потребностями, а духовной жаждой, идеалом Вечной Женственности и тревогой за будущее России. Упоминая о «клюквенном соке» (из пьесы Блока «Балаганчик», к которой мы вернемся ниже), Гинзбург подразумевает и динамику театральности, которая таится за мытарствами интеллигента, и склонность путать искусство с жизнью, которая культивировалась символистами. Слово «тогда» – намек на неподдельные трагедии, которые обрушились на это поколение в последующие десятилетия.
629
Этот пассаж и размышления Гинзбург над противопоставлением Толстого Достоевскому рассмотрены Кэрил Эмерсон (Emerson С. Lydia Ginzburg on Tolstoy and Lermontov (with Dostoevsky as the Distant Ground) // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities Literary Identities / E. Van Buskirk and A. Zorin, eds. Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 39–82). См. в особенности 52–54 (в текст включены дневниковые записи, с которыми я ознакомила автора статьи).
630
«Многие мои записи, все мои письма к Н [позднейшая вставка: Нине] носит на себе следы такого одурманивания себя романтическим словарем, в котором, к сожалению, от прекрасного один шаг до безвкусного, и с которым поэтому следует обращаться с величайшей осторожностью. Между прочим, чуткость к поддельному слову возвращается ко мне довольно быстро, но это ни к чему, все равно не могу удержаться – фальшивый звук этих слов почти физически ласкает мои напряженные нервы…» (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник II», 48–49). Упомянутая здесь Нина – Нина Лазаревна Гурфинкель, близкая подруга детства Лидии Гинзбург, позднее эмигрировавшая в Париж. Биографическую информацию о Nina Gourfinkel (так писалось ее имя, когда она жила в эмиграции) и библиографию ее научных трудов по славистике см.: Schatzman R. Nina Gourfinkel // Revue des etudes slaves. 1991. Paris, LXIII, 3. Р. 705–723.
631
Гинзбург 2002. С. 225. В дневниках есть свидетельства того, что в юности Гинзбург читала Фрейда, в том числе запись от декабря 1920 года, в которой она замечает: «А я научилась считаться всем, до мелочей – особенно после Фрейда» («Дневник I», 76). В феврале 1923 года Гинзбург указывает (мимоходом) на концепцию Фрейда, согласно которой привязанность к матери носит эротический характер (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник II», 117).