Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы

Толстовская струнка в Гинзбург проявляется, когда она выражает обеспокоенность ирреальностью драм, созданных ею самой. Она пишет, что у нее нет реальной жизни, а есть только «иллюзия жизни через игру» (Там же, 80). Ощущение жизни как выдумки связано с «жизнетворчеством» символистов, «проекцией поэтической символики в жизнь». В своей книге «О лирике», в главе о Блоке, Гинзбург отмечает, что Блок боялся этого «смешения жизни с искусством», которое считал характернейшей чертой декадентства[661]. Жизнь Блока и Пьеро предостерегает, что воображаемые трагедии и картонные невесты могут довести до самых настоящих страданий[662].

Возможно, Гинзбург интуитивно чувствовала, что «Балаганчик», который отчасти является критическим выпадом против символистской философии и ее путаности, выражает ее обеспокоенность тем, что романтические излияния всегда балансируют «на грани смешного» (здесь мы вновь цитируем пояснительную записку для будущих читателей, приложенную Гинзбург к ее юношеским дневникам). На пути от молодости к зрелости Гинзбург все более критично относилась к символизму, а в 1940‐е годы даже обвинила его в полнейшей пошлости. Специфическое для русской культуры понятие «пошлость» Гинзбург определяла как «неправильное обращение с ценностью», то, что «вырывает их [ценности] из органической связи»[663].

Дневниковые записи Гинзбург о первой любви представляют собой одно из возможных наложений влечения на традиционную культурную модель – модель драмы, где смешались возвышенное, трагическое и нелепое. Обретение модели – пусть даже несовершенной – было радостью, утешением. Опираясь на чтение Вейнингера, она адаптировала к своей жизни «вечных спутников», интерпретируя через призму личного опыта пьесу Блока – короткую, символистскую, изобилующую амбивалентностями. Возможно, оглядываясь назад, она уличила себя в том, что подпала под влияние пошлости, так как не была «органически» связана с ценностями декадентства или стилем символистов – со всем тем, что само по себе было чуждо ценностям послереволюционной России.