Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
Оглядываясь на прошлое в 1930 году, Гинзбург приписывала свою юношескую самопоглощенность – или, говоря ее словами, «глубинную психологию, надрывы, крайнюю автопсихологическую заинтересованность» – влиянию символизма и декадентства (о котором шла речь выше)[622]. Но вместе с тем ее самоанализ и саморазоблачение имели свои пределы. Например, автор дневника никогда не говорит прямо ни о своей сексуальной ориентации, ни о том, насколько хорошо или в каком смысле понимали эту ориентацию ее родственники и друзья. Однако она употребляет определенные выражения, выдающие самоуничижительный взгляд на свои личностные особенности, – пишет об «унизительных подробностях» («Дневник I», 56, 10 декабря 1920 года) и называет свою жизнь «до уродливости своеобразной». («Дневник II», 35, 16 октября 1922 года)[623]. В пассаже о трагичности своей любви она, по-видимому, обиняками намекает на сексуальную ориентацию:
Но любовь таких как я слишком бессмысленна, и горька для того чтобы ее можно было сметь назвать выходом. Это второй круг, который труднее первого, потому что его проходишь вне себя, тем самым, утверждая свое безумие, проходишь не один, а вдвоем, хотя бы второй был только присутствующим, тем самым принимая на себя стыд и научая себя бесстыдству («Дневник I», 217–218).
Неспособность претворить свои чувства в подлинные взаимоотношения «я – Другой» удручает всех, кто влюблен безнадежно. Упоминания о безумии, бессмысленности и позоре, а также словосочетание «таких как я» указывают на наличие некоего усугубляющего фактора – на то, что здесь есть фактор, который усугубляет проблему: эта конкретная любовь не смеет назвать себя.
Позднее Гинзбург описывала настроение своего поколения в 1917 году как подверженность хаосу: «В наших умах царила гигантская путаница. ‹…› Чего только не вмещали пятнадцатилетние головы – социализм и солипсизм, футуристы и проповедь Льва Толстого, Софья Перовская и „Радость, о Радость-Страданье / Боль неизведанных ран…“»[624]. И действительно, ее дневники (а это были именно дневники в собственном смысле слова) свидетельствуют, что в те годы у нее был широкий круг чтения на нескольких языках, вмещавший в себя самые разные книги в разных жанрах – от Евангелия и Пушкина до Кнута Гамсуна и Анатоля Франса. И все же любопытно, что в дневниках мало упоминаний о социализме, революции и футуризме. После того как Гинзбург, присоединившись к стотысячной зрительской аудитории, увидела торжества по случаю трехлетней годовщины революции – самое масштабное массовое представление всех времен «Взятие Зимнего дворца», поставленное Николаем Евреиновым (чьи работы она читала в том же году), – она отмечает, что ее присутствие на этом представлении-мистерии принесло пользу в том смысле, что кое-что стало ей понятнее, но не доставило ни малейшего удовольствия[625]. Слова «братство» и «единение» воспринимаются ею как чужие и неприятные, поскольку она подозревает, что другие люди, должно быть, такие же, как она, – одинокие и своеобразные («Дневник I», 59, 10 декабря 1920).
В возрасте с восемнадцати до двадцати лет Гинзбург, застрявшая на перепутье русского модернизма, находится во власти сил, которые тянут ее в самые разные стороны, покуда она ищет культурные ресурсы, которые помогут прояснить ее представления о себе и ее жизненную ситуацию. По-видимому, она приходит к осознанию фундаментального антагонизма между символизмом (или, если брать шире, романтизмом), с одной стороны, и реализмом или акмеизмом (эстетическим движением того времени, которое противостояло символизму) и, если брать шире, рационализмом, с другой стороны. Гинзбург упоминает о целом сонме русских и французских символистов (Федоре Сологубе, Шарле Бодлере и других) и рассуждает на такие характерные темы, как Апокалипсис и ницшеанская воля[626]. Она часто обращается к Блоку – особенно к его драмам и полуэпической поэме «Возмездие», которую она слышала в его собственном чтении[627]. Тем не менее она также читает и цитирует таких акмеистов, как Ахматова и Гумилев. Зимой 1920/21 года она посещает литературную студию Гумилева в Петрограде и дает ему на отзыв несколько своих ранних стихотворений, которые называет «довольно гумилевскими»[628].
622
ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК V (1929–1931). С. 113. Сравните с обобщенной версией, опубликованной в: Гинзбург 2002 (С. 82).
623
В дневниковую запись Гинзбург от 10 декабря 1920 года включена цитата из стихотворения Блока 1914 года: «Ну, что же! Устало заломлены слабые руки». Позднее, в блокадном эссе «Итоги неудач», она цитировала другие строки из того же стихотворения. См.: Гинзбург 2011. С. 167.
624
Гинзбург 2002. С. 225. Цитата из Блока, из пьесы в стихах «Роза и крест».
625
Гинзбург пишет: «Мне в сущности ничего не хочется кроме того чтобы сидеть в Парголове греться есть и писать свою работу, но я еду в город, чтобы видеть [подчеркивание – в оригинале] Петербург в Октябрьскую годовщину. Иду на Мистерию, в толпе ни чорта не вижу и не испытываю ни малейшего удовольствия и это мне, не совсем, но почти все равно – ведь понятие приобретено» (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник I», 54, 10 ноября 1920 года; спустя два дня после массового представления). Описание спектакля см.: Clark К. Petersburg. Р. 122–139.
626
Немаловажно, что, хотя Гинзбург до какой-то степени разделяет апокалиптический дух символизма, это мотивируется стремлением осознать историю всеобъемлюще, с начала до конца: «Я представляю себе, что будь я еще не воплотившейся душой, которой был бы предоставлен выбор эпохи воплощения, то я избрала бы самую позднюю, совершенно независимо от условий и так чтобы моей гибелью была бы гибель мира, чтобы после уже – ничего» (ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, «Дневник I», 55).
627
См.: Гинзбург 2002. С. 474.
628
Там же. С. 21.