Тоска по дому [litres]

После нескольких ударов он вытащил из стены второй кирпич.

– А́лла я-си́дни[59], – пробормотал он и сунул руку в получившееся отверстие.

Я перестала подметать. Джина перестала причитать, что ее дом разрушен. Авраам перестал спрашивать Саддика, не хочет ли он еще чашку кофе.

Даже гном попросил свое начальство связаться с ним через пару минут.

Как только телевизионщики ушли, я понял, что у меня нет шансов; без камеры мне конец. Неважно – зовут меня Нисан или Саддик, собачий хвост никогда не будет прямым, а израильский полицейский никогда не станет разбираться с арабом, не надев на него наручники.

Но я все-таки продолжал работать. Я бил по долоту, пока между кирпичами не образовалась трещина и я не почувствовал, что один из них закреплен непрочно; я вынул его из стены, как отрезанный кусочек торта. За вынутым кирпичом обнаружилось пространство, пустое и холодное, как могила.

Я сунул руку внутрь и сначала ничего не нащупал. Я поднялся по стремянке еще на ступеньку, сунул руку глубже, и моя ладонь наткнулась на какой-то предмет. Мешочек. Я вытащил его, и все, кто был в доме, замолчали. И полицейские. И старик, который думал, что он мой отец. И его молодая дочка с глазами тигрицы. Все хотели увидеть, что в мешочке.

Внутри ветхого мешочка был еще один, из более прочной ткани, какая идет на мешки для цемента. Горловина была затянута толстой веревкой со сложным узлом. Я развязал узел, распутывая петлю за петлей и помогая себе зубами.

Командир перестал разговаривать со своими генералами и подошел ближе к стремянке, посмотреть, что же в найденном мешочке.

Мама не говорила мне, что там, но кое-какие мысли на этот счет у меня имелись. Что люди могут прятать в тайнике? Либо оружие, либо деньги.

Моя рука извлекла из второго мешочка золотую цепочку. Тонкую и изящную; такая идеально смотрелась бы на шее маленькой женщины. Прошло почти пятьдесят лет, но она все еще блестела. А́лла Кари́м[60], сердце мое затрепетало. Это цепочка бабушки Шадии. Все мои пожилые родственники, братья и сестры матери, всегда говорили об этой цепочке. Она передавалась по наследству от матери к старшей дочери на протяжении более ста, а может, и двухсот лет, с тех пор, когда семья жила в Ливане. Никто не знал, куда во время войны исчезла цепочка. Кроме мамы, которая знала, но молчала. Цепочка скользила у меня между пальцев, как змейка. Почему ты никому не сказала, я-у́мми? Может, тебе было стыдно, что ты оставила эту цепочку и ушла? Что ты забыла о самой важной для семьи вещи и убежала? А теперь? Теперь тебе уже все равно? Большинство стариков умерли, а у тех, что еще живы, воспоминания тают, как соль в воде.