Тоска по дому [litres]

Но по поводу араба они сошлись во мнении, и я так обрадовался, что не хотел все испортить, и не сказал им, что вообще-то этот араб-рабочий – хромой старик, поэтому никто и не обращал на него внимания. Я взял ломоть хлеба, положил сверху кусок яичницы, дольку помидора и две маслины. Я надеялся, что они и дальше будут ласковы друг с другом и, возможно, после обеда сядут рядом перед телевизором, как в былые времена, но тут папа сказал, что случай с арабом доказывает только одно: террористов надо преследовать везде. В Израиле, на Территориях, в Ливане…

Мама вдохнула:

– Но ведь из-за этого гибнет так много детей.

А папа заявил, как будто произносил речь на своем форуме:

– Ничего не поделаешь, это жертва во имя безопасности.

Мама сказала:

– Я не верю, что ты действительно так думаешь. Ты только так говоришь, правда?

– Что ты имеешь в виду? – спросил папа. Но мама посмотрела на меня и не стала говорить, что она имеет в виду. Тут папа закашлялся, сначала тихо, а потом все громче и сильней, и мама спросила:

– Принести тебе ингалятор?

Папа встал и сказал:

– Не надо мне твоих благодеяний, ничего мне от тебя не надо!

Мама все-таки пошла в их спальню за ингалятором, но он схватил ее за руку и сказал:

– Я ведь сказал – не надо, ты что, не слышала?

Они посмотрели на меня, и я понял: если бы меня здесь не было, они вели бы себя по-другому, и мне на самом деле не хотелось здесь быть, не хотелось больше слышать, как он говорит: «Еще раз скажешь, что это я во всем виноват – и все, конец». И как она, как всегда, ему отвечает: «О чем ты? Ты же знаешь, что я так не думаю».

Я встал из-за стола, и мама спросила:

– Куда ты? Ты еще не доел.

Вообще-то я не собирался никуда идти, только к себе в комнату, но как только мама произнесла слово «куда», мне сразу захотелось уйти и я надел пальто. А мама сказала:

– Опять к своим студентам?

Я ответил:

– Да, а что?

И папа попытался что-то сказать, но снова закашлялся, и мама сказала:

– Ну в самом деле, Реувен, пойди возьми ингалятор.

Он побежал в их спальню, кашляя без остановки, и мы с мамой остались вдвоем. Мама молчала, раздумывая, разрешить мне уйти или нет, но потом сняла с вешалки шарф команды «Бейтар», который мне подарил Амир, дала его мне и сказала:

– Надень, не то простудишься.

Я надел шарф на шею и держал его за концы, и тут она сердито спросила:

– Ты сказал этому студенту, что я хочу с ним поговорить?

Движение на шоссе свободное, но в душе у меня затор. Эта пробка не рассасывается, даже когда я проезжаю мимо аэропорта («хорошо бы сейчас слетать к Моди», мелькает в голове). Я миную перекресток Бен-Шемен. И перекресток Латрун. На волне армейской радиостанции дикторша мягким, как пух, голосом просит слушателей делиться сведениями о том, что происходит на дорогах, и я думаю, что, будь у меня мобильный телефон, я позвонил бы и рассказал о своей внутренней пробке, которая появилась месяц назад, хотя никакой аварии вроде бы не было. Но мобильника у меня нет, да и денег на пустую болтовню, когда живешь в подвешенном состоянии, нет. В любом случае, я уже добрался до Врат долины, которые каждый раз кажутся мне разными. Иногда они подобны женскому влагалищу, тепло принимающему тебя, а иногда, как сегодня, выглядят мрачными и угрожающими, и мне представляется, что на высотах засели снайперы иорданского Арабского легиона, которые через секунду откроют стрельбу по колесам моего автомобиля, и я закончу так же, как одна из ржавеющих бронемашин, стоящих памятником на обочине. Ты едешь и думаешь об одном: где Бирманская дорога? где Бирманская дорога? Но вот и перекресток Шореш, а я все еще еду, все еще жив, только радио здесь не принимает ничего, кроме религиозной радиостанции, наставляющей новообращенных: