Тоска по дому [litres]

– Вот это да! – говорю я, прижимая ладонь к груди, чтобы унять сердцебиение. – Звучит серьезно.

– Действительно, это серьезно, – согласно кивает Шмуэль и яростно, чуть ли не до крови, скребет голову.

В другом конце комнаты Нава показывает на свои наручные часы – это знак, что время кончается и скоро надо будет расставлять по местам стулья. Но что за спешка? Разве она не видит, что разговор у нас в самом разгаре?

– Скажи, – не замечая жестикуляции Навы, прошу я Шмуэля, – ты можешь привести пример?

– Пример чего? – спрашивает он и с тревогой следит за Навой, которая торопит членов клуба покинуть помещение.

– Пример человека, – я стараюсь говорить быстрее, – с которым тебе трудно находиться рядом, потому что ты чувствуешь, что его боль чересчур сильна и она жжет тебя слишком сильно.

– Ты, – говорит он, и у него на губах появляется злобная полуулыбка. (С каких это пор Шмуэль стал злым?)

– Я? – У меня перехватывает дыхание. Я был уверен, что он назовет кого-нибудь из родственников или девушку, в семнадцать лет разбившую ему сердце. Но неужели это я?

– Да, – твердо заявляет он, и его улыбка расползается в стороны, как распахнутые руки. – Когда ты пришел сюда, твое солнце излучало приятное, ласковое тепло, но в последнее время, друг мой, я иногда вынужден замолкать посередине нашего разговора, чтобы погасить боль, которую ты мне причиняешь.

– Хорошо… – тяну я. – Не могу сказать тебе ничего умного.

Шмуэль молчит, а я думаю: сейчас, в эту минуту, я тоже причиняю ему боль? К нам приближается Нава, и он в испуге вскакивает. Я пожимаю ему руку – он отвечает мне, как всегда, слабым безвольным рукопожатием и удаляется, на прощанье махнув нам с Навой рукой и пробормотав:

– Увидимся с Божьей помощью на следующей неделе.

Он поднимается по ступенькам к выходу, а я иду в кофейный уголок и пытаюсь взять себя в руки: «Успокойся, Амир, он сумасшедший, он несет чепуху. Наверное, ты задал ему слишком неприятный вопрос, он обиделся и решил тебя уколоть». Я говорю это себе, но в глубине души подозреваю, что он прав, отчего у меня начинают дрожать все внутренности: почка сталкивается с селезенкой, печень – с поджелудочной железой, поджелудочная железа – с аппендиксом. Я чувствую, что внутри у меня что-то происходит, хотя не знаю точно, что такое аппендикс. Но когда Нава во время инструктажа спрашивает меня, все ли в порядке, потому что я выгляжу немного бледным, я бодро отвечаю: «Да, все в порядке». Потому что не могу в достаточной степени на нее положиться, доверить ей нечто личное, не опасаясь, что она не подведет под мои слова одну из своих теорий. Но она все же пытается меня прощупать: