В пору скошенных трав

Так вот, немцы ужасно загадили дом. Аграфена Федоровна говорит — противно было мимо ходить. А когда их погнали от Крюкова… Представляешь, когда наши начали наступление, они в большой комнате, где вы жили… Егорушка, в вашей комнате свалили всю мебель, даже детские игрушки, раскрыли окна и двери и подожгли… И Аграфену Федоровну с детьми не выпускали из хлева. Она хотела выбежать — автоматчик дал очередь, всю дверь — в щепки, саму ее чудом не задело… И через минуту, буквально через минуту — она рассказывала папе — немцев как ветром сдуло. Ни одного! Будто их и не было. Она вбежала в дом, горящие лавки в окна побросала. В сенях стояли ведра с водой — от немцев остались — схватила и залила. Там до сих пор на полу обгорелый круг, и на потолке круг… Помнишь Сонечкину тряпичную куклу? У нее ножки отгорели…

Ничего особенного в Лялиных словах… Даже хорошо все кончилось — живы остались и дом уцелел, чего ж еще?.. Но сейчас, в счастливую эту минуту, когда так тепло и трепетно от близости, Лялин рассказ оторвал Егора от уюта этого и доброты этой. Вернулось вдруг огромное бедствие, в котором они жили, вся тяжесть собралась в ком и давила, и сбросить ее невозможно.

Егор чувствовал, как отдаляется от радости долгожданной, от Ляли, от тепла милой этой печурки.

Мрачное, непробиваемое, свинцовое настроение сдавило — и все померкло. Настроение это всегда накатывало неожиданно, и собственная жизнь, заботы, помыслы — все становилось ничтожным, ненужным, мелким и жалким. Жалким не от жалости к себе, а в чем-то обидном, режущем — в том, что сам не сумел еще ничего противопоставить лавине горя, захлестнувшего все вокруг.

— Чего ты молчишь, Егорушка? Я тебя расстроила? — Она обняла его за плечо, как взрослые обнимают детей.

Егор хотел ответить «да» и понимал, что такой ответ неверен — все сложней, тяжелей… И объяснить ни чего не мог, и не мог выдавить даже простое «да».

— Что с тобой? Ну, скажи, скажи.

— Тяжело… — чуть слышно сказал Егор. Он не представлял, как трудно будет вымолвить слово, но оно, нарушив молчание, принесло облегчение. Он вернулся к Ляле, к печурке, где бегали по пеплу значки сгоревшей музыки.

— Прости. Я, дура, завела этот разговор. А знаешь, вода согрелась — почти кипяток! Давай чай пить с коржиками!

Она вскочила, достала кружки, сняла тарелку с вазы.

Егор стал оттаивать, осматриваться. Присел к столику и убеждал себя, что нельзя сейчас предаваться мрачности, встреча сегодняшняя — первая за столько лет — началась так хорошо. А в душе все равно скверно. Подумалось вдруг, что Ляля его не понимает и не поймет… Но надо заставить себя хотя бы внешне казаться повеселевшим… Играть он не умел, и опять настроение упало.

Разливая кипяток, Ляля решила, видно, развлечь его другим разговором и стала рассказывать про экстернат, куда поступила недавно.

— Представляешь, уроков никаких, целый день сама себе хозяйка! Сдаем весь предмет сразу. Я целую неделю зубрю математику — день и ночь, до мигрени, а потом сутки отсыпаюсь. Так здо́рово! Не представляю теперь, как это каждое утро с портфельчиком плестись в класс. Проверки эти глупые: «Спирина?» — «Здесь!» Детский сад. В экстернате себя чувствуешь взрослой, почти студенткой. Пришла на экзамен, сдала — и адью до следующего! Я хочу выбить золотой аттестат, чтоб в институт без экзамена. И выбью! Уверяю тебя — в экстернате это гораздо легче сделать! И главное — не дрожишь каждый день, что спросят. Егорушка, переходи в экстернат! Ты же способный мальчик. Хочешь, я разузнаю для тебя?