В пору скошенных трав

Доверительность эту нарушил звонок в передней. Егор с неохотой поднялся открывать.

На пороге паренек, но видится в нем что-то не по возрасту взрослое… Не понять что. Скорей всего, самомнение не слишком-то приятное.

Ни слова не сказав, чуть кивнув, независимо и нагловато прошел к Алику.

Все в нем несимпатичное, неприемлемое, чужое какое-то… Егор с первого мига почувствовал, что у них нет ни одной общей черточки, ни точки… Даже странно… И разница в летах не велика… Очень даже не велика… Но отчего ж чувство такое, словно они из разных времен, будто прожили какие-то несовместимые годы?

Это все мелькнуло, пока Егор шел вслед за пареньком. И комната, где только что так хорошо, так славно было молчать, сделалась вдруг неуютной… Егор остановился на пороге и не знал, что делать, что сказать, как сесть… или стоять…

Между тем паренек, мельком оглянувшись, сунул ему руку:

— Евгений.

И подумалось: едва отпустив руку, он забыл про Егора.

Уверенно, по-хозяйски уселся Евгений на стул, где перед этим так душевно, беззаботно сидел Егор, и сдержанно, как человек, знающий себе цену, но по необходимости вынужденный разговаривать с человеком, время которого менее ценно, осведомился:

— Как себя чувствуешь? — Внимательно и, показалось Егору, не без скрытой брезгливости, наклонился к Алику. — Я, собственно, зашел сказать, — помолчал многозначительно, — м о й  доктор придет завтра между тремя и пятью. Если понадобится госпитализация, лучше, чем у него, не устроишься. Друг отца. Сам понимаешь… — со значительностью помолчал, откинулся к спинке стула, вздохнул устало. — В отношении лекарств — наладим, об этом не думай. — Помолчал еще, оглядываясь и как бы что-то вспоминая. — Да-а-а, кстати… у вас, кажется, был Толстой? Мне «Войну и мир». Где? В сундуке? Не беспокойся, лежи, лежи, я найду… Так значит, завтра от трех до пяти.