«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

В комнате, похожей на стеклянную беседку, служившей хозяину одновременно гостиной и мастерской, висело много картин. В том числе несколько старых – мощных по выразительной силе «космических» абстракций. Остальные были совсем свежими работами, написанными в космическом ключе, и даже с пафосом: «Глядите, что я предугадал!» – тогда только-только начали в космос летать. Сам хозяин, показывая их, многозначительно говорил: «Вот Малевич все мечтал о Космосе. А теперь смотрите, маяте-помаяте, да сбылось: полетели!»

Жена Кудряшова – Надежда Тимофеева, маленькая, сухонькая, нервная старушка, зазвала меня в другую комнатку и стала показывать свои работы. Все это, как мне запомнилось, были эскизы театральных костюмов. «Я работала с Александрой Александровной Экстер, – важно сказала Тимофеева, и, увидев, что фамилия сия мне знакома и произвела должное впечатление, добавила. – Она так уговаривала меня поехать с ней в Париж! Ну а что я сделала? – я, как видите, осталась».

Костаки всячески подталкивал Кудряшова писать картины по сохранившимся эскизам. К сожалению, из этого ничего путного не получалось. На фоне гениального «старья» новые работы смотрелись очень невыигрышно: скучная, явно подражательная живопись. Дерзнувший в молодости воспарить и создавший по тем временам нечто необыкновенное, Иван Кудряшов, «чтоб возможно было жить», принужден был отсиживаться в своем медвежьем углу. О нем позабыли, но и он все позабыл да растерял. А то, что сохранилось в его памяти, то, из чего пытался он слепить нечто цельное, оказалось не более чем «смутные тени»: образы, отзвуки чувств, обрывки несбывшихся планов…