«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

Незадолго до революции Казимир Малевич написал, что в человеке, в его сознании лежит устремление к пространству, тяготение «отрыва от шара земли».

В начале 1920-х годов эта идея покорила всех. Я помню, как почти девяностолетний Сергей Лучишкин объяснял на своей последней выставке, что абстрактное искусство было для его поколения формой отстранения от ограниченности национального идеализма XIX столетия, того, что проповедовали Владимир Стасов и Николай Данилевский, а так же от «расовых» теорий «серебряного века». Они верили в единую всечеловеческую идею, которая должна была перевернуть заплесневелый мир, в грядущее торжество Интернационала, а потому искали универсальный художественный язык. «Мы предлагаем освободить живопись от рабства перед готовыми формами действительности и сделать ее, прежде всего, искусством творческим, а не репродуктивным. Эстетическая ценность беспредметной картины в полноте ее живописного содержания. Навязчивость реальности стесняла творчество художника и в результате здравый смысл торжествовал над свободной мечтой, а слабая мечта создавала беспринципные произведения искусства – ублюдки противоречивых миросозерцаний».

После «перековки» Кудряшов с женой, униженные и насмерть перепуганные, забились в свою светелку на Арбате и никуда носу не казали. Жили убого, по сути своей – нищенствовали.

Когда Георгий Костаки первый раз купил у Кудряшова несколько его картин, старик был безмерно счастлив. Жена его, по свидетельству Немухина, плакала и все повторяла: «Господи, Ваня, мы тебе теперь зимнее пальто ведь сможем купить. А я себе ботики теплые справлю». Она бувально целовала Костаки руку – дарующую! – а он, смущенный и растроганный, отдергивал ее, бормоча: «Ну что же Вы, голубушка, делаете такое! Не надо этого, не надо…».

Выглядел Иван Кудряшов весьма затрапезно: маленький, с пузцом, в круглых очечках на простовато-добродушном чуть подергивающемся от тика лице. Говорил односложно, шепелявя и непременно прибавляя чудную приговорку «маяте-помаяте».

Конструктивистские геометрические композиции, которые в 1920-х писал Кудряшов в своем «собственном стиле», по его глубокому убеждению, легли в основу творчества Мондриана.

– Пит Мондриан от меня пошел! Я раньше, значительно раньше его начал. И когда он увидел мои работы на «Первой русской художественной выставке» в Берлине, то сразу смекнул, что к чему. Обмозговал все, свое кое-что привнес, и развернулся. А меня в это время как раз на перековку поставили. Вот так она, жизнь, маяте-помаяте, и провернулась!