Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

На фоне общего темно-светлого бесцветия зеленый выступает очень ярко, максимально выделен. Если иметь в виду драматический дуализм его семантики (зеленый – цвет вечной жизни и одновременно – цвет смерти и тлена), то можно предположить, что это также работает в тексте на тему трагической совмещенности любви, шире – жизни и смерти. Не случайно зеленый свет неба, опускаясь на землю, обретает подчеркнутую, даже резкую определенность в некоторых деталях земного бытия, которые в контексте художественного целого воспринимаются как знаковые, символические.

С одной стороны, автор в ряде рассказов отмечает как примету расцветшей природной жизни «влажную и теплую зелень прибережья» (7, 52), «зелень утреннего сада и все летнее благополучие деревенской усадьбы» (7, 149), «небо, зелень, солнце» (7, 151), «бульвар в сумраке от густой, свежей зелени» (7, 173), «густую маслянистую зелень деревьев» (7, 212), «зеленые вершины сосен» (7, 83), «молодую, нарядную зелень» (7, 182) и т. п. А с другой стороны, его героиня Натали в решающие минуты надевает платье именно зеленого цвета (эта деталь повторяется в тексте трижды): «Вышла Натали, <…> платье другое, из чего-то зеленого, цельное, <…> я внутренне ахнул от нового восторга» (7, 157); «И взглянул на нее при свете лампы, <…> вся она была уже в полном расцвете молодой женской красоты, стройная, скромно нарядная, в платье из зеленой чесучи» (7, 168); «Когда я давеча смотрел на эту зеленую чесучу и на твои колени под нею, я чувствовал, что готов умереть за одно прикосновение к ней губами, только к ней» (7, 171). Деталь туалета – и в то же время выраженное через цвет пронзительное ощущение того, что сама жизнь, ее высший накал есть «касание тайны смерти»[216].

Зловеще, как призрак самой смерти, предваряющий финал, выглядит зеленый в объяснении героини рассказа «Генрих»: «Знаешь, <…> мы с ним уже выясняли, как говорится, отношения – ночью, на улице, под газовым фонарем. И ты не можешь себе представить, какая ненависть была у него в лице! Лицо от газа и злобы бледно-зеленое, оливковое, фисташковое» (7, 137). Подобным смыслом наделен цвет в рассказе «Зойка и Валерия», когда автор упоминает «зеленые вагоны» паровоза, блестевшие, «новенькие» (7, 83) с тем, чтобы в финале бросить героя навстречу смерти – тому самому «грохочущему и слепящему огнями паровозу» (7, 90). Наконец, в «Дубках» зеленая подпояска становится орудием убийства: «Признаюсь, живописен он был. Велик, плечист, туго подпоясан зеленой подпояской по короткому полушубку, <…> борода блестит тающим снегом, глаза – грозным умом» (7, 194); «Ночью Лавр удавил жену зеленой подпояской на железном крюку в дверной притолоке» (7, 194).