Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

В «Темных аллеях» есть и героини другой «окраски», но они, как правило, не отмечены печатью «рокового». Это могут быть женщины-жертвы, для которых характерны неопределенность, стертость, «смытость» цветового решения: «личико прозрачное, первого снега белей, глаза лазоревые» («Железная Шерсть»); «круглоликая девочка <…> с челкой на лбу, <…> в легоньком платьице цвета блеклой глицинии» («Ночлег»); «невысока, плотная, как рыба, <…> мутные волосы» («Гость»); «желтоволосая, невысокая» («Второй кофейник»). Или героини, в которых чувственное, эротическое, женское как бы скрыто за светски цивилизованным, растворяется в их любовной игре, настоящей или мнимой, и потому ускользает от героя и одновременно притягивает его («Антигона», «Муза», «Генрих», «Пароход “Саратов”»): «высокая статная красавица <…> с большими серыми глазами, вся сияющая <…> блеском холеных рук, матовой белизной лица» («Антигона»); «глаза цвета желудя, <…> ржавые волосы» («Муза»); «очень высокая, <…> с живыми янтарно-коричневыми глазами» («Генрих»).

Безусловно, Бунин отдает предпочтение первому типу женской красоты, в котором чувственность, телесность, эротичность явлены непосредственно и который, конечно, тяготеет к «восточному типу». Тема Востока, столь важная для художника, не раз заявлена напрямую в портретах героинь, несущих «роковые» страсти: «…лицом была похожа на мать, а мать родом какая-то княгиня с восточной кровью» («Руся» (7, 46)); «…она была бледна какой-то индусской бледностью» («Руся» (7, 48)); «даже не глаза, а черные солнца, выражаясь по-персидски» («Натали» (7, 144)); «…еще красивая не но возрасту женщина, похожая на пожилую цыганку» («Темные аллеи» (7, 8)); «посмотрела вслед мужу своими кастильскими очам» («Дубка» (7, 192)). Наконец, в рассказе «Весной, в Иудее» герой вспоминает о поразившем его чувстве уже к настоящей восточной женщине: «Оглянись, оглянись, Суламифь! – подумал я. (Ведь Суламифь была, верно, похожа на нее: “Девы иерусалимские, черна я и прекрасна”.) И, проходя мимо, она слегка повернула голову, повела на меня глазами: глаза эти были необыкновенно темные, таинственные, лицо почти черное, губы лиловые, крупные – в ту минуту они больше всего поразили меня» (7, 256). Этот фрагмент концептуально важен для всего цикла: здесь обозначены, во-первых, включенность «роковых историй» в сферу высокой эротики, запечатленной в самом авторитетнейшем источнике, а во-вторых, один из «узлов» бунинской художественной философии. В. Розанов, известный своей приверженностью восточной, в частности ветхозаветной эротической традиции, в одном из писем признавался: «Меня всегда смущало неодолимое семитическое влияние. <…> Смотрите, как лежат у них красиво чалмы, <…> и смуглые ручки порой подымали. <…> Разве можно сказать о русской бабище, что ее “ручки подымали что-нибудь”»[201]. Для сравнения продолжим ранее цитированный фрагмент бунинского текста: «Поразило все: удивительная рука, обнажившаяся до плеча, державшая на плече жестянку, медленные извилистые движения тела под длинной кубовой рубахой» (7, 256). За такими текстовыми совпадениями угадываются совпадения точек зрения философа и художника, общее в их взглядах на любовь, что отчасти уже отмечалось в некоторых последних исследованиях творчества Бунина[202].