Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Однако это далеко не все. Темнота в целом ряде рассказов («Темные аллеи», «Генрих», «В Париже», «Чистый понедельник», «Холодная осень», «Таня») соотносится с особой интимностью, обозначает реальное или воображаемое пространство, пусть ненадолго, но соединяющее героев: «Ведь было время. <…> И все стихи мне изволили читать про всякие “темные аллеи”» (7, 10); «В темном зале, глядя на сияющую белизну экрана, <…> они тихо переговаривались» (7, 115); «И они долго сидели так, соединенные сумраком» (7, 117); «…почувствовал в теплом купе счастье совсем семейной ночи. <…> Как люблю я вот такие вагонные ночи, эту темноту в мотающемся вагоне» (7, 135); «Сперва было так темно, что я держалась за его рукав» (7, 208); «И, поднявшись, стала в темноте крестить его: “Сохрани вас Царица Небесная, сохрани Матерь Божия”» (7, 105).

Наконец, в темных ночных пейзажах герою, познавшему власть женщины как власть самого Эроса, открывается космическая природа этой власти, ее мистические глубины, выводящие его из обыденного мира на грань бесконечности.

Приведем два примера. В рассказе «Зойка и Валерия» герой, для которого весь мир сосредоточился в ней и все в мире она, так ощущает космическое бремя собственного чувства: «Он пошел по двору, опять остановился, поднял голову: уходящая все глубже и глубже ввысь звездность и там какая-то страшная черно-синяя темнота, провалы куда-то <…> и спокойствие, молчание, <…> и он один, лицом к лицу со всем этим, в бездне между небом и землей. <…> Да, вот и ее черед» (7, 88–89). В данном случае «страшная черно-синяя темнота, провалы куда-то» выступают для него как высшее подтверждение правоты той тяжкой муки от невоплотимости любви, которую он переживает столь остро и которая после физической близости оборачивается для него невозможностью жить дальше, толкает на самоубийство.

В рассказе «Таня» банальность происшедшего преодолевается восприятием «странного» ночного пейзажа. Герой вдруг осознает мистический смысл любовной близости, переживает чувство впервые вступающего в некий тайный мир, открывшийся «неожиданным соединением с полудетским женским существом»: «Выходя через темные сенцы на крыльцо, он лихорадочно думал: “Как странно, как неожиданно!” Он постоял на крыльце, пошел по двору. <…> И ночь какая-то странная. Широкий, пустой, светло освещенный высокой луной двор, <…> на северном небосклоне медленно расходятся таинственные ночные облака – снеговые мертвые горы. Над головой только легкие белые, и высокая луна алмазно слезится в них, то и дело выходит на темно-синие прогалины, на звездные глубины неба. <…> И все вокруг как-то странно в своем ночном существовании, отрешенном от всего человеческого, бесцельно сияющее. И странно еще, потому, что будто в первый раз видит он весь этот ночной, лунный, осенний мир» (7, 93–94). Использованный автором прием несобственно-прямой речи позволяет остро и как бы изнутри ощутить его необычное состояние, ту перемену, которую он сам в себе почувствовал. Между тем это «непостижимое светлое царство» ночи, знаменующее начало любви, контрастирует в рассказе с мотивом тьмы, последовательно проведенным через все повествование. Тьма, подступающая к героям как предчувствие неотвратимой катастрофы, не оставляет никаких надежд на продолжение счастья: «Дальше, в поле, стало совсем почти темно и от тумана уже непроглядно, <…> казалось, что за его непроглядностью нет ничего – конец мира и всего живого. <…> И все темнело, все мрачнело вокруг. <…> И все усиливалось чувство близости к лошади – единственному живому существу в этой пустыне, в мертвой враждебности всего того, что справа и слева, впереди и сзади, всего того неведомого, что так зловеще скрыто в этой все гуще и чернее бегущей на него дымной тьме» (7, 96–97); «Он молча тронул лошадь и погнал ее в ледяную тьму ночи и тумана» (7, 97); «Ночь кажется бесконечной и сладкой – тепло постели, тепло старого дома, одинокого в белой тьме несущегося снежного моря» (7, 100–101).