Электронная книга - «Я выбираю сдаться (СИ)». Краткое содержание книги:
Он не до конца понимал, за что боролся. Вальц пришёл в пятый класс. Вальц принёс с собой заинтересованность немецкой историей. И Слава включился, услышав внутри себя отголоски воспоминаний о разъёбанной в клочья манежке.
Манукян оказывался прав. Он не злой и не мудак. Просто запутался в самом себе.
— Да не кисни, Слава, — решился на разговор Вальц, когда они пошли вдоль домов. — Похуй на них.
— Я ж не знаю, что без меня происходит.
У Славы осталась одна сигарета — продали поштучно с ящика; торгующему дедку было похеру, кому продавать — он прикурил, хорошенько затягиваясь. Вальц дождался, пока Слава возьмёт сигарету в пальцы, и выхватил её.
Не то чтобы Слава был против. Но одну на двоих — как-то по-пидорски.
— Ты не курил.
А впрочем, их отношения с Вальцем содержали какой-то скрытый налёт гомосексуальности, как часто бывало в компаниях, где рьяно боролись за недосягаемое. Слава просто об этом не думал. Или не видел. Однако — обсосал фильтр Вальц весьма и весьма.
— Ниггерская тема, брать что-то в рот, — улыбнулся Вальц, возвращая сигарету Славе. — Так вот. Что происходит.
Вальц говорил, когда они прошли мимо недостроенных домов с разломанными пластиковыми окнами, и увидели между ними знакомый баклажановый жигуль. Вальц говорил, когда из-за высаженных вдоль заборов елей выглянул шлагбаум на переезде и магазин «Продукты». Вальц говорил, когда после железной дороги они вышли к пёстрым палаткам торгашей помидорами, арбузами, тряпками и прочим говном. Вальц говорил, когда они остановились у кафе «Браво». Напротив переезда, магазина «Продукты» и торгашей.
Вальц говорил. И Слава верил его словам, принимая за чистую истину.
Слава делил мир на чёрное и белое, когда, на самом деле, окружающая его действительность пестрила самыми разными оттенками — иногда белый и чёрный имел свойство уходить в серый. Есть невоспитанные обезьяны с гор. Есть кто-то вроде Жозика Манукяна. Есть справедливость, когда устраивают самосуд над изнасиловавшим русскую девушку кавказцем. Есть первобытная жестокость, когда громят лавки с овощами просто потому что.
Есть спектр оттенков от чёрного к белому, и в нём очень легко оказалось запутаться.
Так звучала третья догма: есть истина и есть противоречие этой истине.
— Пиздец, — только и сказал Слава в конце, стоило Вальцу подытожить рассказ словами «вот так».
— Я ожидал, что будет так, — пожал плечами Вальц. — Но ты мне близкий друг, поэтому…
— Поэтому, давай сначала в Пушкарь. А оттуда сядем на элку до Мытищ.
Торгаши беспардонно занимали часть от автобусной стоянки; как бы местные власти их не гоняли, полосатые жёлто-зелёные палатки появлялись с завидной регулярностью каждый сезон. До Пушкино и обратно курсировала маршрутка, стандартная не очень удобная газелька с чернобровыми водилами. Слава трагично вздохнул. Но положенные пятнадцать рублей за проезд отдал.
Соседний город Пушкино был удобен тем, что на станции расположено всё и сразу: «Ростикс» на втором этаже задрипанного торгового центра (чепуховое место работы), автобусы в любой конец города и не только, вокзал и палатка рядом со зданием этого самого вокзала. Там продавали всё. Славу знали в лицо, а выглядел он старше среднего школьного возраста, ещё и с лысой башкой. Выдали пачку «Явы» и две бутылки пива без вопросов.
На платформу на Москву они вылезли через пробитую дырку в заборе. Солнце медленно катилось за горизонт. Вечерело, остывала земля. Народ скапливался в ожидании электрички, гудел и никак не обращал внимания на двух лысых подростков.
В Мытищах они оказались уже к ночи. Слава вспомнил про Мать лишь в подъезде. Про гробовое молчание Матери — ни привета ни ответа; обычно она начинала звонить и орать в трубку, когда не обнаруживала Славу дома. Мать не оживилась и тогда, когда дверь открыли.
Работал телевизор. Вальц шепнул на ухо:
— Где мать?
Слава и сам не знал, где. Обнаружилась она полупьяная на диване в гостиной, задремавшая под попурри фильмов Тарантино на СТС. Даже не сменила свой рабочий костюм на любимый засаленный халат — то ли её подхватил Мелик после работы, то ли бухгалтерия устроила корпоратив по надуманному поводу.
— Заброшенная могила Полы Шульц, — раздражённо цокнул языком Слава. — Пошли отсюда.
День не мог статься ещё хуже. Он тихо закрыл дверь в гостиную.
И запер свою. Вальц вольготно развалился на чужой кровати с пружинистым матрасом. Комната Славы выглядела пустой: маленькая, с новенькой светлой мебелью, голыми кремовыми стенами и старым компьютером под окном, перевезённым с Зелёнки. Здесь ещё остался запах стройки; терпкая вонь пластмассы и краски. Слава снял с себя футболку, оставаясь с голым торсом, и включил компьютер.
Он ощущал взгляд в спину. Вальц пялился на торчащие лопатки; не столько намеренно, сколько глаз сам цеплялся — так бывает.
— Вальц, достань пиво.
«Овип Локос» с дебильной заедающей рекламой виделось неплохой платой за испорченное время. Слава даже не совсем понимал, почему согласился гулять с Вальцем. И привести его на ночёвку. Ночёвки в целом считались чем-то пидорским, если не являлись вписками на десяток человек с еблей и травой.
Если знать, почему Вальц вообще оказался в Зелёнке, то ему можно посочувствовать. Вальца то ли родители бросили, то ли он бросил их, то ли родители бросили родителей — слишком много брошенных оказывалось в цепочке — но переехал Дима Вальц с Москвы к родным бабке с дедом в Зеленоградский. Не божьи одуванчики, но и не деспоты: им хватало отговорок, что друзья на самом деле панки, а никакие не скины, и даже в милицию Вальц ни разу не попадал.
Как от ментов отмазался — для Славы осталось загадкой. Он развернулся на стуле, открыл пиво и сделал глоток. Вальц валялся с уже открытой бутылкой.
— У меня интернет почти закончился, — с грустным видом объявил Слава. — Какое-нибудь говно посмотреть можем.
— Выбирай. Мне похуй.
Кино Слава не сильно любил. Выбирать практически нечего: боевики да ужасы, скачанные когда-то давно целой папкой. Включил первый «Крик», развернул монитор к кровати и пересел к Вальцу. Славе свойственно было искать пидорство там, где его нет; промытый мозг перекручивал сказанное когда-то Пахой, что пидорасов (включая в это понятие и геев, и хачей, и евреев, и всех-всех, к кому они имели претензии) больше, чем кажется, и они могут вскрыться среди них. Разумеется, ни один не считал себя пидорасом.
Но вот после пива на пустой желудок — Слава вновь размышлял. Анализировал их с Вальцем отношения. Не понимал, почему так воротило от Пахи с Чепухой. От разбитого рта какого-то Илхома. Ранее Слава не видел драк со стороны — нападали трусливо и толпой на одного. Но сегодня. Словно надломилось на «до» и «после».
Или не сегодня. И даже не вчера. Сразу после переезда в Мытищи — Слава был никем без своих друзей, а друзья прекрасно уживались без него.
— Как вообще так получилось, что из кучи направлений, которые мы могли выбрать, мы выбрали быть скинами?
— Мы же даже не скины, мы ебаные боны, — посмеялся Вальц.
— Нет, Вальц, не боны мы и не скины. Мы просто в них играемся.
Вальц неоднозначно пожал плечами, скривив рот. Вальц весь свой буйный подростковый возраст косил под питерский Тотенкопф. И Вальц свои взгляды мог менять по десять раз в день.