Птичка-в-клетке (СИ)

Этот эльф говорил о чем-то странном, быть может, понятном им с Маироном, но ускользающем от целителя.

— О чем ты говоришь, эльф? Что ты имеешь в виду? Объясни мне, и, быть может, я и правда остановлю то, что ты зовешь бессмысленным.

В камеру втащили Химмэгиля и уже окровавленного Арохира.

— Саурон желал, чтобы я делился с ним Светом своей души, — заговорил нолдо. Может быть, этот умайа в самом деле волен прекратить пытки?! — Чтобы он мог получить его лично для себя, действуя как всегда. Но это невозможно, Свет не может быть добровольно отдан Тьме… Это как сказать: помоги своей честностью и искренностью сделать мою ложь убедительней.

— И каким же именно образом Маирон хочет, чтобы ты делился с ним Светом своей души? — Эвэг знал, что такое возможно, но этот эльф? С Маироном? — Как ты себе это видишь, добровольно отдать Свет Тьме? Объясни мне, эльф, о чем ты говоришь!

Тем временем Больдог уже крепил новых пленников на станках.

— Подожди, — громко обратился Эвег к палачу. — Может быть, мы поговорим, и Лагортал освободит товарищей.

Целитель даже не заметил, как двусмысленно прозвучали его слова.

Тем временем Химмэгиля усадили в массивное кресло, накрепко привязав, а кисть его левой руки уложили в пальцедробительный механизм — конечно же открытый, чтобы можно было видеть весь процесс. Арохира закрепили напротив в раме, к которой недавно был прикован Нэльдор. Но Больдог не спешил начинать — может, и правда, придется всех отпустить.

Лагортал, натянутый словно струна, думал, как объяснить Эвегу суть, и как трудно это сделать.

— Когда Саурон сказал мне, что видит во мне Свет, хочет, чтобы я давал его, внешне почти ничего не изменилось. Я мог быть рядом и беседовать с ним, как и до того. О достойном и недостойном, о Свете и Тьме, вкладывая в это силы своей души, — Лагортал почти не видел, как его с широко раскрытыми глазами слушают Химмэгиль и Арохир. — И долго не замечая того. А после заметил и узнал, что Саурон хочет владеть мной как собственностью, чтобы я утолял его жажду Света. Внешне я делал бы то же, но теперь не просто уступая или поступаясь гордостью, а служа Саурону. Самая безобидная на вид служба, но не руками или знанием, а сердцем. И выбрасывая самое лучшее, самое важное во мне, в бездонную пропасть — ибо Тьма никогда не насытится…

Лагортал прикрыл глаза, выдохнул.

— Я не могу, — понимая: сейчас вновь начнутся муки, теперь Арохира и Химмэгиля.

Эвег выслушал эльфа, но рассказ принес только недоумение.

— Ну и, что бы страшного случилось, а, эльф? Пусть бы ты исчерпал свою душу дотла и умер потом, как высохшее дерево, но зато ни тебя, ни их ни о чем не спрашивали бы. Ты мог бы угаснуть тихо, без боли, а теперь обрек товарищей на медленную смерть, а себя — на нескончаемые муки. Зачем? Так ли ты Светел, как о тебе думает Маирон?

Больдог неодобрительно посматривал на Эвега, но к забавам не приступал. В их иерархии Эвег имел больше власти, чем орк.

«А впрочем — пусть треплются, — решил Больдог. — Арохиру прямо стоять уже тяжело, тем интереснее будет, когда начнется, а силы ему тогда, ой как, понадобятся».

Пленники меж тем явно дергались от того, что Лагортал говорил с Эвегом. Не сквозь зубы, а подробно что-то объясняя. Вот и славно — пусть думают, что несгибаемый нолдо пошел на сделку, устрашился или даже начал ломаться.

Лагортал в это время думал о другом. Тёмный ничего не понимал, но всё же… он продолжал спрашивать. И какой бы призрачной ни была надежда, что Арохира и Химмэгиля пытать не будут, она всё-таки была. Лагортал прерывисто вдохнул.

— Даже в муке фэа жива, а это не было бы угасание, но скорее гниение заживо, изнутри; можно жертвовать многим, но сгноить душу, что создана Единым, выбросить в никуда вложенный им Свет… это немыслимо. Если бы я не выдержал и согласился, моя душа не погибла бы сразу, но согласившись, я не был бы уже Светлым. Разве Светлый мог бы ради любой цели сам отдать Лаурэлин в пищу Унголианте? А любая фэа выше Древ. И никого бы не избавил от мук, потому что… Саурон не нашёл бы во мне того, что желал. Он говорил, что разгневается, если я посмею стать хуже; и я потерял бы для него всякую ценность — у него не было бы никаких причин, не пытать моих товарищей.

Саурон был безумен; и не так же все они? Но была возможность, что Энгватар поймёт: Лагортал сам предсказал это.

— Так ты считаешь, что раз я отказался от Света, то моя душа гниет заживо? — с ноткой угрозы, также тихо спросил Эвэг и взял Лагортала за подбородок, заставляя нолдо смотреть себе в глаза. Эвег был в едва контролируемом бешенстве, хотя разве что глаза и могли выдать его состояние.

— Разве ты сам не знаешь того? Что бы ты сам, прежний, живший в Свете, сказал о нынешнем? Чем наполнена твоя жизнь, и в чём твоё счастье? И отчего тебя так задели мои слова? — нолдо думал, что причиной такого поведения умаиа были правдивые и верные слова о Свете, о том, что пристало Светлым.

Больдог с двумя пленниками не слышали их разговора, могли лишь смотреть, и умаиа не удержался, чтобы не подлить масла в огонь.

— Вот языкастый, — пробормотал орк, — сейчас второго на осанвэ кента уговорит, так и забавы никакой не будет.

— Второго? — невольно переспросил до сих пор молчавший Арохир, хотя и не желал спрашивать о чём-либо орка. Больдог не ответил, только ухмыльнулся.