Птичка-в-клетке (СИ)

— Мне было куда проще проявлять доброту, когда я была свободной; здесь же… когда я просила за своих товарищей, это оказалось напрасно; когда пыталась спасти кого-либо, согласившись на пари, то причинила зло. Защита же согласием идти в гости… — дева вздохнула. — Если твоему Повелителю важно узнать то, что мы знаем, он не откажется от своих намерений… О том, что моих товарищей могут допрашивать, когда я остаюсь здесь, я и сама не могу забыть; как и о том, что, так или иначе, пошла к ванне и ужину, зная, что остальных бросят в подземелье… Скажи, видел ли ты, чтобы умайар или орки признавали свою вину или просили прощения?

Ее слова барабанили по холодному панцирю отчуждения Марта.

— Мэлько был в плену, но и там не терял милосердия и заботился о других, забыв полностью о себе; молил Валар на коленях, чтобы они пощадили его народ! А ты ради своих ничего не желаешь делать, но говоришь, что жестоки именно мы, Темные! Ты просила за своих товарищей, но это оказалось тщетно — когда это было? О чем ты говоришь? Я первый раз слышу, что ты о ком-то просила, когда же это случилось? То, что ты заключила пари, уж не вина ли это твоей гордыни? Не была ли ты уверена, что Повелитель не способен творить, как и все мы, Темные? И тогда ты спорила не ради помощи пленникам, ты спорила, потому что считала Гортхаура хуже себя.

Как же прав был Больдог! Когда Линаэвэн предложили извиниться, или обещали наказать ее родича, она и бровью не подвела, но позже стала во всем винить Повелителя и Больдога. Теперь она не желает вытащить из тюрьмы своих, но вновь винить во всем Темных.

— Увы, Линаэвэн, я боюсь мы не сможем с тобой говорить о добре. Для нас добро очень разное. Ты спрашиваешь меня, где мои братья по Твердыне проявляли бы добро и милосердие, но ты… не умеешь проявлять добро и милосердие сама, и не умеешь ценить то, что тебе дается. А того, кто вечно требует, и при том ему вечно мало… не насытить.

— Извини, что мне не всегда удаётся смотреть как бы с вашей стороны, — тихо произнесла Линаэвэн. — Ведь мне самой больно. Возможно, я не сказала бы так о Больдоге, если бы сочла его слова правдой; это так же, как и ты не веришь мне… попробуй понять, что мне трудно говорить и думать о нём хорошо; как и ты не веришь мне, и я хотела бы, чтобы и ты смотрел не только со своей стороны. Я благодарна тебе за сочувствие и поддержку, но попробуй вспомнить как я на том самом ужине просила, чтобы кто-либо обратился к Гортхауру, попросила, чтобы никого не наказывали более за других или хотя бы за меня. Тебе, наверное, тоже было тяжело, и потому ты сейчас говоришь, что первый раз слышишь об этом. Ты заблуждаешься и о том, что я затаила злобу; я пожелала им добра, и перед тем сказала тебе об Эвэге. И признала, что Ханор немногословен, а не дурно ко мне относится: у меня нет причин считать иначе. Нам трудно понять друг друга, но можно постараться. И потому я попросила тебя показать мне нечто естественное, что, видимо, часто видишь ты — чтобы к тому не примешивалось противостояние и обида.

Март вздохнул. С Линаэвэн было так всегда — сначала она нападала и обвиняла, потом, услышав ответ, начинала просить прощения и говорить что они должны мочь лучше понять друг друга. И раньше ее нежный голос, ее прекрасные глаза, ее колдовские чары действовали на горца, но теперь… он раскусил обман и был свободен.

— Твои речи сладки, эдэлет, а твои печальные глаза смотрят прямо в душу. Но твоим чарам приходит конец. Я не вижу смысла в наших беседах, — Март не отказывался говорить, но он был честен: он отчаялся пытаться понять Линаэвэн и найти с ней общий язык. За каждым ее словом стояли либо упреки, либо ловушки, и каждое его слово Линаэвэн переворачивала.

Линаэвэн была удручена. Март более не желал разговаривать с ней и считал, что тэлерэ заколдовала его. У них было еще целых три дня, но человек уже не желал беседовать с ней. Виной тому были её метания, то, что она старалась преодолеть себя, но срывалась вновь и вновь. И, возможно, была ещё одна причина, по которой она так говорила… В её разуме не укладывалось, что этот адан действительно был по другую сторону, и она вновь говорила с ним не так, как с тем, кто воспитан Сауроном и околдован. И поэтому он мог остаться во власти Саурона и однажды отправиться в Ангбанд учиться…

— Я не налагала чары, но металась, как случалось и прежде… — дева поняла, что оправдывается, и эти оправдания будут неубедительны для Марта. Если не пусты. Для неё трудно было принять, что Март то держится очень доброжелательно, то начинает обвинять или оправдывает пытки, но для него это должно быть ещё сложнее: ведь у неё не было предубеждения против людей, как у него против эльфов. — Если ты откажешься беседовать со мной… это будет справедливо, ты и так выказал терпение; но это не продлится слишком долго: только три дня.

Март не верил оправданиям тэлерэ, он услышав про три дня, снова смягчился.

— Почему лишь три дня? Никто не гонит тебя, и я не хочу отпускать тебя. Даже когда пари обо мне кончится, ты все равно будешь со мной, ну что ты, — и Март позволил себе коснуться ладонью лица девы, провести тыльной стороной по ее скуле. — Ты моя гостья, и я не собираюсь лишать тебя защиты, говорим мы или нет.

— Ты говоришь, что я не умею проявлять добро, во многом потому, что я не пошла в гости. Значит, если бы ты был захвачен, и в разговоре и споре невольно выдал важную тайну, и это случилось не раз… ты не сомневался бы в том, чтобы рисковать снова, если не веришь, что на сей раз ты окажешься умнее?