Электронная книга - «Моя ненавистная любовь (СИ)». Краткое содержание книги:
Один раз будучи с дядей в Министерстве, он приметил сексуальную исповедницу: грудастая, с симпатичным личиком и длинными алыми волосами. Нацу поедал ее взглядом и погрузился в фантазии, пока та не обратила на него внимание — ее глаза были полны презрения и ненависти. Это без каких-либо слов отбило все желание. А потом это заметила, судя по косе таких же алых волос, ее дочь, и мало того, что слишком громко и брезгливо прошептала «Этериас!», так и смотрела на него так, что, наверно, не будь барьера, она бы кинулась на него со своим кинжалом, что носила при себе, несмотря на детский возраст. Впрочем, он бы ее тоже терпеть не стал.
Смотря на напряженное лицо племянника, Игнил не подозревал о чем именно думал Нацу, но интуиция подсказывала, что это до сих пор касается этери. К сожалению, для нынешнего поколения семьи Драгнил этот вопрос был как никогда остр. Он мечтал, чтобы у Нацу все сложилось нормально, как у собственных родителей, которые до конца были преданы друг другу. Нацу что-то волновало, Игнил хотел помочь и дать совет, чтобы племянник не совершил ошибки, поддавшись тревоге.
— Нацу, этери важны в нашей жизни, и это нормально, если у тебя есть какие-то страхи.
Драгнил-старший положил свою руку, сильную и надежную, на плечо молодого этериаса, вновь собирая с его тела огонь, впитывая в себя.
Нацу поджал губы и смутился. Об этери он размышлял мало, время еще не настало. И все же, даже сейчас в нем был страх. Небольшой, с семя фрукта, однако семена растут, и превращаются в огромнейшие деревья, что породят тысячи таких же семян. Нацу посмотрел на дядю — он ему всецело доверял, но не был уверен, что его слова не сделают больно. Не покоробят веру в правильности их суждений об этери.
— Я знаю, что было с моей матерью. Отец ведь делал правильно, но в итоге, все пришло к одному. И я боюсь, что это повторится с моим ребенком… — он прикоснулся к заболевшему шраму на шее, словно на кожу давили острым лезвием ножа, каждый раз стоило ему сказать «мама». Ребенок не должен переживать то, что до сих пор мучило его. Он не должен лишать жизни мать своих детей. — Возможно, моя этери уже ненавидит и боится меня, как и все остальные люди. И я, как ее этериас, буду ухаживать за ней, исполнять пожелания, и делать все, что она захочет, но изменит ли это ее мнение? Будет ли она любить ребенка? Будет ли она счастлива?
Игнил хотел обнадежить, заверить, все будет нормально. Но он не знал, и не хотел лгать собственному племяннику. Молчание было лучшим ответом, которое он мог дать.
***
Количество работы казалось бесконечным. Нацу каждый день ездил к своим подчиненным-этериасам, устанавливал надлежащую защиту, заполнял документы, вот только, смотря на список оставшихся домов, тут же закрывал его от охватившего чувства обреченности. Все это нужно было перенести ему одну. Пора было платить по долгам, возмещать приближенным годы его безделья.
Дни без отдыха и полной самоотдачи дали свои результаты: работы стало намного меньше, и теперь можно было не пропадать в чужих землях, уезжая до рассвета и возвращаясь глубокой ночью, а уделить время собственному дому, помощи дяде, и особенно беременной этери. Но Нацу не спешил. Он не давал и минуты передышки, загружал себя, лишь бы не ехать домой, не думать об очередной своей ошибке, которая, возможно, сломала все, что строилось долгие месяцы. Нацу остался бы на ночь у подчиненных семей, чтобы не появляться дома и терпеть напряженную, прожженную ненавистью тишину, которая долгие минуты не давала заснуть и давила собой, отчего голова неминуемо болела, и Нацу, наварено, впервые хотел приступить поскорее к работе.
Причины возвращаться домой не было, без него там лучше — он ничего не испортит, и все будет хорошо.
Но бросить собственный дом он не мог, как бы не раздражали сочувствующие взгляды дяди с гибридами, как бы не резало сердце холодность Люси. Пора было избавляться от этой глупой привычки — бежать ото всех, когда больно — ему нужно научиться справляться не прячась, иначе он не сможет стать ни главой великой семьи, ни собственной. Это нужно было сделать ради мальчиков и Люси — он им нужен будет, когда станет тяжело.
Сегодня он вернулся раньше, чем обычно — ехать к другому дому этериасов было поздно, другого варианта не оставалось. Люси лежала в постели и читала книгу или только делала вид, Нацу не мог сказать, он уловил на себе только ее взгляд и абсолютное безмолвие в ответ на приветствие. Она не желала с ним разговаривать, она вернулась во времена своего приезда — старалась меньше с ним пересекаться и исподтишка прожигала взглядом, пока он не смотрит на нее. Нацу мог бы с этим смириться — такова цена за его ложь — однако дети не должны были за это расплачиваться.
Нацу знал, что будет, когда Люси узнает о мальчиках, и, к сожалению, оказался прав. Люси любила детей, ей нравилось разговаривать, поглаживать свой живот, и каждый раз удивляться, словно в первый раз, когда они пинались, а потом бежать к этериасу, потому что ему это несло больше радости, чем ей. Люси взяла привычку читать на ночь сказки, что первое время было для нее безумно странно, исповедницы так не делали. Люси любила побыть одна, понять свои ощущения, почувствовать свою связь с детьми, потому что для нее это было чем-то особенным, чем-то невероятным — в ней рос маленький, два маленьких человечка — и этим стоило насладиться, пока есть время.
Теперь все было не так. Она была равнодушна к нему и к детям. Она вела себя так, словно она не беременна, словно не было этих шести, хоть и тяжелых, но все так же чудесных месяцев. Она не говорила с ними, на детских книжках копилась пыль. Стоило ей заметить, что рука непроизвольно легла на живот, тут же отдергивала.
Вот почему он молчал. Он знал, что именно это и произойдет — она их перестанет любить. Словно это больше были не ее дети.
Его мальчики были достойны материнской заботы, они должны были получить то, чего когда-то жестоко лишился он.
Его мальчики имели полное право быть любимым.
Люси была предана, и вся ее любовь обернулась в гнев. В ней пропала импульсивность и какая-либо эмоциональность, кроме злости, которую ничто не могло скрыть. Люси была пропитана ей, она заполнила каждый уголок ее сознания. Люси показывала мнимый контроль, но злость управляла ей. Хартфилия не действовала рационально, она была озабоченна своей обидой на Нацу.
Драгнил лег на кровать, и исповедница отвернулась, показательно, настолько резко, насколько ей позволял огромный живот. Этериас хотел дотронуться до исповедницы, вдохнуть ее запах, как можно глубже, и спокойно задышать. Он хотел коснуться ее живота, почувствовать своих детей, как они реагируют на голос мамы и его прикосновения, когда они в ответ тянулись к нему. Теперь это далекой и недосягаемой мечтой. Для Люси он был демоном, не таким же как и все, более ненавистным — он заставил ее вынашивать его детей. Отвратительных мальчиков, возможных исповедников, что могут принести новую погибель миру. Его мальчиков.
«Эрза была права. Эрза всегда права», вертелось в голове исповедницы. Нацу одурачил Люси, пользовался ее страхом перед ним. Он сломил «исповедницу» внутри Хартфилии, изменил ее. Люси была просто инкубатором, которому создали идеальные условия для рождения здоровых детей. Она была не нужна Драгнилу все это время. Он прятался за маской своей лживой любви, которая, наконец, слетела, как слетела розовая пелена с глаз исповедницы, как слетела маска страха в ее сердце.
Все вернулось к своему началу, но более жестоко, ведь теперь у них было счастливое прошлое, что хранилось в памяти и не исчезало — это было невыносимо.
— Люси, извини меня, — это была их новая традиция. Он говорил, это каждый раз, когда ложился в кровать. Его не останавливал ее сон, ее игнорирование и попытки убежать. Нацу делал это каждую минуту. Этери молчала, повернувшись к нему спиной. Она делала вид, что спит и не слышит его, Нацу знал, что это не так. Эта фраза раздражала Люси, и этериас чувствовал это. Его связь с мальчиками, его маленькими этерасами, к которым медленно текли его силы, была такая же, как с матерью, и одновременно с этим совершенно другая, на близком расстоянии она могла передать ему эмоции и чувства их мамы. Раньше это приносило радость, теперь же убивало изнутри. — Я буду извиняться перед тобой целую вечность, и даже тогда, когда ты меня простишь, если когда-нибудь простишь, я не прекращу. Ты ценна для меня, не только, как этери, и я хочу, чтобы ты помнила об этом.