Электронная книга - «Моя ненавистная любовь (СИ)». Краткое содержание книги:
— Я доверяла тебе! Ты просто пользовался этим!
— Хорошо, ты права, я намеренно не говорил тебе всей правды, — тяжело вздохнул Драгнил, вставая изо стола. Он подходил ближе к своей этери: она всегда успокаивалась, когда он обнимал ее. Если все так и продолжится, это может плохо сказаться на беременности. — Но подумай сама, скажи я тебе об этом раньше, еще когда я только понял, что это мальчики, что тогда? Мы бы ничего не изменили.
— Мы бы что-нибудь сделали или придумали, пока было время, а не ждали до самых родов, когда ничего нельзя исправить! — все так же пылко, но уже не так же уверенно звучал голос исповедницы.
— Что-нибудь сделали? И что же, Люси?! Я знаю только один способ — убить их, — нервный смешок вырвался у Нацу. Эта ссора плохо сказывалась не на Люси, пока что. Нацу начинал сдавать, переставал себя контролировать. Недосып и вечная работа отразились не только на его организме, что решило проявится сейчас.
— Я бы не сделала этого! — с секунду она заколебалась, и это было ее главной ошибкой. Это было отправной точкой, щелчком, от которого появились мелкие искры, что цепной реакцией взорвал весь порох, копившийся вокруг их отношении все это время.
— Нет, ты бы сделала! Вы, исповедницы, убиваете сразу после родов, только узнав, что это недевочка. Сейчас у тебя была возможность не ждать родов, сразу от них избавится, а потом повторять снова и снова, пока ты не получишь нужного тебе ребенка!
Нацу не успокоил. Он был огненным этериасом, он мог укрощать огонь и сделать его покорным. Но эмоции это не стихия, они схожи, их можно описать неуправляемыми потоками, что в любой момент они могут взорваться, стать стремительней, жестче, или превратиться в ураган. Но эмоции и чувства это что-то большее, и смертные могут только сравнивать их, но не подчинить, сделать видимость, заключить в себе, но по-настоящему они никогда полностью не будут ими управлять. И Нацу уже долгое время делал это, неплохо скрывал и подавлял, но когда появилась трещина, мелкая щелка, они воспользовались этим и были высвобождены. Вся усталость, что затуманивала голову и поедала появившуюся энергию, сейчас превратилась в ярость, а перед ней Нацу становился тем восьмилетним мальчиком, что без браслетов обжигал адским огнем чувств всех окружающих и себя.
— Не говори, что нет. Исповедницы всегда так делают. И ты такая же. Ты ни чем от них не отличаешься. Будь у тебя возможность ты бы сделала это! Сделала!
— Ты ошибаешься, — голос Люси надорвался. Она не хотела принимать слова этериаса за истину. Нацу думал, что она способна на это — убить их детей, убить частичку его. Он был предан этому суждению больше, чем ей. Это было больнее, намного больнее его лжи.
— Правда? Я ошибаюсь? — на секунду на его лице отобразилась удивленность. Может Люси могла бы поверить в ее искренность, не будь жевалки на скулах так заметны, а взгляд зеленых глаз свирепым, как у раздразненного хищника. После в его голосе заиграли железные нотки, к концу переходящие на крик, играющий так ярко на фоне бегающего огня на теле этериаса и полыхающих факелов в комнате. — Каждый раз стоило мне заикнуться, что у нас могут быть мальчики, ты так кривила лицо, словно они самые отвратительные существа на свете, которые подлежат уничтожению. Да что там — ты прямо говорила об этом! Вечно повторяла, почему это недопустимо, почему их нужно убивать и способы, как это сделать, повторить за своими предками. Потому что для вас это такое великое дело — искоренить зло, свою ошибку, которую сами и допустили. Можете отрицать сколько хотите, но исповедники стали такими из-за вас, и появились они из-за вас, исповедниц. Эта была ваша вина, но вы ее не признаете, это вы увиливаете и врете сами себе! Как ты сказала? Исправить? Да будь у тебя шанс ты бы именно это и сделала — исправила свою ошибку. Потому что дети, которых ты носишь под сердцем уже шесть месяцев, неожиданно узнав правду, стали для тебя ошибкой! Мальчики — ошибка! Я слышал это так часто, что на секунду сам так подумал. Я, их отец, подумал, что они ошибка! Так почему же я молчал, Люси?! Как ты думаешь?!
— Прекрати! Ты сейчас тот, кто перегибает палку. Я имела право знать. Я их мать! — не зная, что сказать, в отчаянии повторяла Люси. Она не ждала такого от Нацу, не ждала, что запомнил эти слова, потому что она сама не помнила, как говорила это, уверенная в себе и своей правоте.
Нацу подошел к ней не спеша, уверенно и твердо. Люси не отступала, она бесстрашно смотрела ему в глаза. Она упрямая, всегда такой была. Теперь когда дело касалось ее чести и долга, как исповедницы, не могла сдаться, как позволяла себе все эти месяцы. Рука Драгнила легла на ее уже большой живот, нежно и мягко, так же как раньше, несмотря на его «взрыв». Люси не хотела чувствовать его прикосновений, сейчас они ей были противны. Она собиралась смахнуть его руку, но этериас остановил ее, схватив запястье. Сжимал его крепко, на тонкой грани, но не больно. Люси дергала рукой, а он все сжимал и оглаживал живот, не поднимая на нее взгляд, в то время, как она испепеляла им его.
Когда он, наконец, посмотрел на нее, в его глазах больше не было той теплоты — она была в его руках, которыми он в этот момент мог ощущать детей сквозь тонкий слой кожи. Драгнил больше не поднимал голос, он четко выговаривал каждое слово, и совершенно не заботился о чувствах своей этери, озабоченный гневом:
— Я тебе уже говорил и повторю еще раз: не зазнавайся! Это мои дети. Мои! И мне решать, будешь ты для них матерью или никем. Я могу сделать так, что ты никогда не дотронешься до них. Я могу сделать с тобой все, что угодно, пока ты в этом мире. И я обещаю, если в твоей голове возникнет хоть мысль навредить моим мальчикам, твоя жизнь превратиться Ад. И никто, слышишь, никто тебя не спасет. Ты принадлежавший мне — я твой этериас!
Рука Нацу больше не сжимала ее запястье так крепко. Люси вместо того, что опустить руку или отдернуть ее, замахнулась и дала хлесткую пощечину. Все, что Драгнил сказал за этот недолгий вечер, открыло ей его настоящие мысли и чувства к ней. Эрза была права, эта «любовь» и забота временно, пока в ней его дети. Она для него просто инкубатор под красивым названием — этери. Так было всегда, но она не видела истины, лежащую прямо перед носом. Она была влюблена и потеряла голову, свою гордость, саму себя. Теперь Люси было ясно почему исповедницам запрещают сближаться с мужчинами — они врут и пользуются ими, оставляя за собой боль. Этериасу нужны были только дети. О ней Нацу никогда не беспокоился по-настоящему, он переживал за ее здоровье, как протекает беременность и детей, на нее ему было все равно. А ее любовь и самоотдача не больше, чем приятное дополнение, чтобы позабавить свое самолюбие.
Его слова ранили в самое сердце, и Хартфилия не могла понять, чего в ней больше: злости или печали. Но она знала наверняка — в ней нет страха. Она боялась его достаточно долго, но терпеть открытое унижение — она не собиралась. Впервые когда-то непокорная исповедница, что сложила перед этериасом свою гордость и честь, не подчинилась ему и дала отпор.
Нацу в изумлении замер. Он убрал от нее руки и коснулся щеки. Он посмотрел на девушку и в секунду его лицо опять исказилось яростью. Люси уже думала, что старая ситуация, что произошло когда-то в тренировочном зале, когда в ее мыслях было только самое худшее, повторится. Страх за свое здоровье и здоровье детей появился в ней инстинктивно. Вот только, ничего не сбылось. Нацу остановился. Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Здравый рассудок вернулся к нему.
— Люси, извини, я не знаю, что на меня нашло… — сожаление читалось не в лице, не в глазах, во всем нем оно было. Он только сейчас осознавал, что наделал.
— Нет, не стоит. Ты все сказал правильно. Я на твоей территории, в твоем доме, ношу твоих детей. Тебе не за что извиняться.
Хартфилия не слушала, его дальнейшие извинения. Она ушла быстро, не оборачиваясь.
Драгнил должен был ринуться ей вслед, и вымаливать прощение, потому что он не хотел говорить ничего из этого. Это было в закутках его разума, но он не хотел делать ей больно. Люси важна для него, не только из-за детей, как бы она сама не думала. Но он не побежал за ней. Он понимал, что сейчас ничего исправить невозможно. По крайней мере, пока они оба не остыли, и аккуратно не обдумали все. Сейчас все бесполезно, чтобы он не сделал.