Гражданская рапсодия. Сломанные души

Поспать так и не удалось. Прибежал Самушкин, сказал, вращая белками, что заклинило механизм обратной подачи, пришлось разбирать пулемёт, смазывать, снова собирать. От масла руки стали чёрными, как будто целый день рыл окопы. Толкачёв поднялся на второй этаж в умывальную комнату. Проходя мимо кабинета начальника школы, в приоткрытую дверь он увидел полковника Мастыко и Екатерину Михайловну. Супруги стояли вполоборота к двери, и не видели и не слышали никого, кроме себя.

— Родная моя, я всё понимаю, но взять тебя с собой не могу, — говорил Михаил Афиногенович оправдывающимся тоном. — Да ещё с детьми! Ты представляешь, что может случиться? Любая провокация, шальной выстрел… Я не имею права так рисковать вами.

Он поднёс руку жены к губам, поцеловал, и замер, склонив голову. Екатерина Михайловна молчала, и только гладила мужа по плечу, по щеке, по седеющим волосам.

— Но мы вернёмся. Мы получим подкрепления, патроны, и вернёмся. А если… — полковник замолчал на секунду. — Если вернуться не получится… Ты жена офицера, ты знаешь, что делать. Бери детей, Аннушку и первым же поездом отправляйтесь в Харьков к тётке. А там я вас найду. Война закончится, и я вас найду.

Толкачёв прошёл мимо кабинета, осторожно, чтобы не скрипнуть половицей, а потом, намыливая руки и соскребая грязь, думал, смог бы он оставить свою Катю в городе, где одна половина жителей ненавидит другую, и предел этой ненависти — смерть? Господи, какой хаос должен твориться в головах людей, если вчерашний сосед, знакомый, сослуживец становится врагом? Непоправимо и ужасно, когда выяснения отношений политиков выливаются в войну, но ещё более ужасно, если они обрушиваются на обывателя. Это уже не война, где всё предельно ясно: он с оружием, ты с оружием. Это уже резня.