Гражданская рапсодия. Сломанные души

— Аэроплан!

Там, куда он указывал, виднелось чёрное пятнышко, силуэтом своим похожее на птицу. Оно подныривало под облака, покачивало крыльями и надвигалось неумолимо, как маленькая грозовая тучка. Толкачёв приложил ладонь к глазам. Да, это был аэроплан, и в сравнении с дирижаблем, который ему доводилось видеть на фронте, действительно походил на птицу. Он приближался и, подлетая к переправе, пошёл на снижение. Юнкера замахали руками, приветствуя его, вверх полетели фуражки. Мальчишки, взбудораженные невиданным доселе зрелищем, подпрыгивали и кричали «ура».

Аэроплан приблизился настолько, что стали видны красные рондели[18] под крыльями. Из кабины выглянул пилот, взмахнул рукой, и от самолёта одна за другой отделились три чёрные точки. И почти сразу раздались взрывы. Три водяных столба поднялись совсем рядом от берега, накрывая людей волной мелкой холодной измороси.

Юнкера, только что радостно приветствующие летательный аппарат, растеряно застыли.

— А вот вам и божественное, — указывая на удаляющийся аэроплан, сказал Мезерницкий. — Чем не знак? И главное, никакой логики.

— Хватит о боге, надоело, — со злостью произнёс Парфёнов, и скомандовал. — Батальон становись! Первая рота, справа по одному, к переправе… Марш!

Узкая цепочка юнкеров потянулась по разбитому донскому льду. Шли молча, без обычных шуток и песен, опустив головы, как люди, у которых только что отобрали мечту. Впереди на фоне замороченного неба тусклым золотом светились кресты на куполах трёхпрестольного Свято-Успенского храма станицы Ольгинской. Толкачёв снял фуражку, перекрестился. Кресты засветились ярче, а гул аэроплана стих, и в наступившей тишине стало легче, или не так — проще. Толкачёв надел фуражку, вскинул винтовку на плечо и пошагал за юнкерами вслед.