Повна академічна збірка творів

"1763 года, будучи я занят размьшіленіями о правилах, внушаемых мнѣ Сковородою, и находя в умѣ моем оныя несогласными с образом мыслей прочіих, желал сердечно, чтоб кто-либо просвѣтил меня в исгиннѣ. В таком расположеніи находясь и посгавя себя в возможную чистоту сердца, видѣл я слѣдуюггдй сона.

Казалось, что на небѣ, от однаго края до другаго, по всему просгрансгву онаго, были написаны золотыми великими буквами слова. Все небо было голубаго цвѣта, и золотыя слова оныя казались не сголько снаружи блесгягцими, но больше внутрь сіяли прозрачно свѣтом, и не совокупно написаны по лицу небеснаго пространства, но складами, по слогам, и содержали слѣдуюгцее и точно таким образом: Па-мять - СВЯ-ТЫХ - МУ-ЧЕ-ник - А-на-нї-я - А-за-рї-я - Ми-са-и-ла86. Из сих золотых слов сыпались огненныя искры, подобно как в кузницѣ из раздуваемых сильно мѣхами угольев, и падали сгремительно на Григорія С[авича] Сковороду. Он стоял на земли, подняв вверх прямо правую руку и лѣвую ногу, в видѣ проповѣдуюгцаго Іоанна Кресгителя, котораго живописцы нѣкоторые в изображеніях представляют в таком расположеніи тѣла и каковым Сковорода тут же мнѣ вообразился. Я стоял близь его, и нѣкоторыя искры из падаюгцих на него, отскакивая, упадали на меня и производили во мнѣ нѣкую легкость, развязанносгь, свободу, бодросгь, охоту, веселость, ясносгь, согрѣяніе и неизъясняемое удовольсгвіе духа. Я, в исполненіи сладчайшаго чувсгвованія, проснулся.

Поутру, встав рано, пересказал я сіє видѣніе странное почтенному и добродѣтельному старику, Троицкому священнику87 Бор[ису]88, у котораго я имѣл квартеру. Старик, подумавши, сказал мнѣ с умиленіем: "Ах, молодой человѣк! Слушайтесь вы сего мужа: он послан вам от Бога быть Ангелом, руководителем и наставником'"140. С того часа молодой сей человѣк предался вседушно дружбѣ Григорія; и с сего времени я в продолженіи писанія сего буду называть его Другом по превосходству.

Предсгавившіяся в велелѣпном видѣ написанныя на небеси имена трех отроков были тѣх самых, которых исгорія изображена в том любимом Сковородою Дамаскиновом стихѣ, который пѣвал он при всяком случаѣ в молодости своей, по нѣкоему махинальному побужденію, как о сем упо-мянуто в началѣ сего. Ни Сковорода о любимом сем сгихѣ, ни друг его о видѣнном им никогда друг другу не расказывали и не знали. По прошесгвіи тридцати одного года, за два мѣсяца до кончины своей, Сковорода, будучи у друга сего в деревнѣ и пересказывая ему всю жизнь свою, упомянул и о том стихѣ Дамаскиновом, что он всегда почти имѣл в устах его и, сам не зная почему, любйл его паче прочіих пізній. Друг, сіє услыша тогда и приведя на память видѣнное им во снѣ за тридесять один год назад, в молчаніи удивлялся гармоній чудешой, которая в различныя лѣта, в разных мѣсгах, то одному в уста, что другому послѣ в воображеніе полагала, в возбужденіе сердец их к выполненію и явленію разума и силы исторіи оной на самом дѣлѣ, в жизни их. Впрочем, друг его никогда ему о сем видѣнном не говорил и послѣ.