Посмотри на меня [litres]

Кондратьев, как и покойный Сева, отчего-то относился к Виталию с симпатией, совершенно незаслуженной. Считал его если не другом, то хорошим близким знакомым. Всегда лестно о нем отзывался. При встречах рассыпался в комплиментах, несомненно искренних. Виталий же ненавидел Сашку даже больше, чем Севу. Его раздражала Сашкина дальновидность – ну кто мог подумать, что на детях можно будет так зарабатывать? Виталия тошнило от выглаженных рубашек и дорогих костюмов предприимчивого приятеля, от его якобы искренней улыбки и умения приобнять очередную заполошную мамашу за плечико, прошептать успокоительные слова. Мамаша принималась глупо подхихикивать и немедленно начинала считать Александра Анатольевича спасителем, посланным ей Вселенной. Отцы же долго и крепко жали руку и дарили дорогие напитки, коллекционные книги по искусству, в которые были вложены конверты. У Сашки скопилась огромная библиотека альбомов, которые он щедро дарил родной художественной школе и училищу. Самые ценные экземпляры передавал в дар институту.

– Тебе не жалко? – как-то спросил Виталий, разглядывая альбом, который Сашка собирался преподнести в дар институту на очередную годовщину.

– Слушай, это как с церковью. Мне подарили икону, редкую, я ее в нашу церковь передал. Так и с этими альбомами, – рассмеялся Сашка.

– Подожди, какую икону? Ты же еврей! – удивился Виталий.

– Конечно! Галахический! Но наши люди смотрят на фамилию и имя. А я – Александр Кондратьев и даже Анатольевич. Так что не придерешься, – хохотал тот. – Сам знаешь, у нас половина Андреев Сергеевичей и Сергеев Владимировичей – евреи. Но кому какая разница? Икону в церковь, альбом – в институт, всем приятно, все довольны. А я как-нибудь на том свете договорюсь, опыт есть.

Виталия трясло и от Сашкиного цинизма, и от его тотального везения и способности устраивать все наилучшим образом. Не раз, не два, а годами. Ни одного ведь прокола. А если и было, то никто об этом не знал или держал рот на замке. Кондратьев всегда повторял, что родители вкладываются в перспективу – он будет «вести» их любимое чадо столько, сколько потребуется, и ведь выполнял обещание. Вел, поддерживал, просил замолвить словечко – от школы до института. Родители рассыпались в благодарностях. Сашка говорил, что не ради себя старается, а ради своих воспитанников, подопечных. Ради детей всё. Их будущего. И, надо признать, говорил искренне. Если и лукавил, то совсем немного. Но родители считали его чуть ли не святым – так вкладываться в каждого ребенка, так болеть за чужих. Да за родного не будешь днями пороги обивать, а Александр Анатольевич бьется до последнего. Его передавали друг другу как уникального врача, целителя, творящего чудеса. Как самый ценный контакт, только для своих, только для тех, кто способен оценить.