В поисках социалистического Эльдорадо: североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х годов [litres]

Вполне очевидно, что противоречия между красными финнами и местными жителями по сути являлись конфликтом населения с советской властью. Точно такой же антагонизм наблюдался в местах, где у руководства стояли сами же карелы, русские или, скажем, евреи. Так, жители карельских волостей Кемского уезда говорили: «В Карелии одна революция была, но придется сделать вторую, т[ак] к[ак] к нам нагнали много русских совработников», а рабочие Медвежьегорского лесозавода заявляли о «еврейском засилии», поскольку «руководящие должности заполнены преимущественно евреями»[548].

Таким образом, к концу 1920-х гг. в обществе складывался весьма противоречивый образ финнов и Финляндии. Буржуазная Финляндия и ее революционный пролетариат, «страдавший под игом белого террора», как писали газеты, были где-то очень далеко, а красные финны находились рядом и именно они порой воспринимались населением как «господа», мечтающие лишить карелов их родины, а то и просто как «пятая колонна»: «Теперь при советской власти есть много финнов – советских служащих и, если будет война, то они изменят, как изменили в былое время при Николае немцы»[549]. И этот образ «чужого» в 1920-е гг. порой затмевал образ внешнего врага, навязываемый населению пропагандой.

В довершение ко всему вышесказанному, в течение 1920-х гг. влияние Финляндии на приграничное население оставалось достаточно сильным, и воспоминания о прежней жизни на фоне тяжелого настоящего провоцировали такие высказывания: «Присоединили бы нас к Финляндии и было бы жить лучше. Если бы финны в 1920 г. не отдали Карелии, то мы жили бы баронами»[550]. Население погранрайонов в конце 1920-х слушало почти исключительно финляндское радио, что, как с тревогой отмечалось в партийных документах, не могло не отразиться «на политически малоразвитых слушателях»[551].