В поисках социалистического Эльдорадо: североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х годов [litres]

Мы жили в бараке за бумкомбинатом в Кондопоге. Люди ходили на работу – а там же грязь была да всё – так они ходили в лаптях! Лапти были. В стене барака были вбиты гвозди, и я всё удивлялась, для чего гвозди. А лапти-то мокнут, они эти лапти вешали на гвозди, чтобы они сохли, и все знали свой гвоздь. А я эти лапти собрала, принесла в барак и говорю маме: «Посмотри, что я нашла». Она мне сразу: «Ты что, ты что – это же обувь!» – «Какая обувь? Это – обувь?» – «Скорее отнеси обратно, люди же будут искать, завтра на работу надо идти!»[573]

Стремление финнов даже в чудовищных условиях барачной жизни создать хоть какое-то подобие уюта и чистоты воспринималось соседями как мещанство и мелкобуржуазность. Иммигранты, в свою очередь, не могли скрыть брезгливого отношения к соседям

из-за неопрятности и грязи. Даже спустя семьдесят лет один из них вспоминал: «Дома русских и финнов можно было различить издалека. Они (русские) никогда не чистили двор, выбрасывали мусор прямо у порога, за всё время нашей совместной жизни они ни разу не покрасили даже оконные рамы»[574]. Особенно остро эти различия ощущали женщины. Советские женщины, трудившиеся до изнеможения наряду с мужчинами, не понимали, как можно сидеть дома с детьми, и называли финок «тунеядками», «лентяйками», привыкшими в своей буржуазной стране жить «за чужой счет». А те презирали соседок за вечно грязные полы, неухоженных детей, запущенный двор[575]. Антагонизм по отношению друг к другу рядился, таким образом, в культурные клише. Власти фиксировали и эти конфликты: «Жены инорабочих, оторванные от производства, не знающие языка, ведут изолированный образ жизни и зачастую поддаются нездоровым настроениям на почве бытовых неполадок»[576]. Похожие ситуации, когда в силу своей большей погруженности в быт женщины смотрели на советские реалии гораздо более скептически, чем их мужья, были характерны и для других иммигрантских сообществ в СССР[577].