Воспоминания о группе «Рабочего Знамени».
О Моисее Владимировиче Лурье.
Весною 1896 года я был принят в качестве наборщика в типографию Дворжеца в Минске.
В учетном отделении, довольно большой для Минска типографии Дворжеца, я встретился впервые с Моисеем Лурье, тогда еще молодым человеком. Несмотря на свои рыжие волосы и веснушчатое лицо, он выглядел чрезвычайно симпатично, благодаря своим светлым голубым глазам, полным необъяснимой грусти и задумчивости. Не отталкивал от него и плохой акцент русского языка, выдававший его еврейско-
[165]
польское происхождение. Он был уроженцем города Вильскомира Ковенской губернии.
Я был моложе его всего года на два, но несмотря на то, что я успел в Гомеле, за полугодичное пребывание там, немного понюхать революционной работы, завязать прочные связи среди гомельских товарищей будущих бундистов, все-же я решительно перед Моисеем спасовал. После двух-трех вопросов по политической экономии из маленькой книжки Свидерского «Труд и Капитал», заданных мне Моисеем, не последовало надлежащего с моей стороны ответа и я понял, все свое политическое невежество.
Наше сближение началось с того, что мы стали соседями по верстаку, а вскоре и зажили вдвоем сначала в комнате у Моисея у каких-то набожных евреев, кажется, на Немигской улице, а потом уже в специально нами подысканной комнате у какого-то старого повара по Юрьевской.
Моисей взялся за мое революционно-политическое воспитание. Из русских писателей его любимейшими были Успенский и Салтыков. Он выбирал лучшие рассказы Успенского и заставлял меня читать вслух, а сам комментировал и подчеркивал особенно выдающиеся, по его мнению, места рассказа.
Начал он меня постепенно приобщать и к революционной деятельности. Конечно, он мне не говорил о своих революционных связях в Минске, куда ходит и что делает. Об этом приходилось мне только догадываться и сгорать от любопытства. Но он толкнул меня в определенную область работы для организации. Это — раздобывание шрифта для подпольной типографии. Условия для этого были довольно благоприятные, и в типографии Дворжеца, — как и потом в других типографиях в других городах — мне удавалось эту операцию проделывать довольно ловко и успешно.
В начале осени Моисей уехал, оставив меня одного. По своей обычной конспиративной привычке он не сказал, куда и зачем едет, но только успокоил меня, что он меня не забудет и чтобы я продолжал делать начатое дело — раздобывать шрифт. Взял он от меня письмо в Гомель к моим друзьям рабочим литографам Гельману и Миллеру.
За время нашей совместной жизни я успел сильно привязаться к Моисею, тем более, что мои стремления к рево-
[166]
люционной деятельности прогрессировали и эти стремления тесно связаны были с личностью Моисея, авторитет которого в моих глазах достиг наивысших пределов. Неудивительно поэтому, что я сильно загрустил. Больше уже не развлекали меня попойки с другими наборщиками и другие развлечения. Временно я ушел с головою в типографскую работу. В типографии спешили с отчетом Либаво-Роменской жел. дор. и чтобы ускорить окончание работы наборщикам предложили сдельную плату. Представилась возможность хорошо заработать, разумеется, при 12-14-часовом рабочем дне. Я с радостью за это ухватился, чтобы сразу убить двух зайцев: зашибить деньгу и убить тоску по Моисею.
