К двадцатипятилетию первого съезда партии
- Автор: Эйдельман Б. Л., Поляк А. I.
- Год: 1923
- Язык: русский
- Год: Государственное издательство
- Жанр: История
Электронная книга - «К двадцатипятилетию первого съезда партии». Краткое содержание книги:
[162]
тауба и Зильбермана сослали в Сибирь. Драбкина же из тюрьмы отправили в полк на военную службу. Драбкин, находясь на военной службе, продолжал свою революционную деятельность, за что подвергся такому режиму, что даже этот железный человек не выдержал — заболел чахоткой. Его чахоточного еще долго мучили, но были вынуждены освободить от военной службы. Он приехал в Гомель полечиться, но жандармы не оставили его в покое и полумертвого сослали в Сибирь, где он вдали от друзей и дорогого ему дела зачах.
Бейля (Оля) Вольфсон. Я ее помню молоденькой, 16-17-ти летней девушкой. Миниатюрная, с миловидным интеллигентным лицом с бесконечно добрыми глазами газели. Когда я вошел в кружок, я обратил внимание, что все члены кружка с какой - то трогательной любовью относятся к ней. Я был вначале удивлен и не мог понять причины. Впоследствии, когда я ее узнал поближе, я подвергся общей участи. Ее обаяние было заметно везде, с кем бы она ни знакомилась, она, помимо своей воли, незаметно покоряла. Дома у родителей и старших сестер она была общепризнанным авторитетом. Все, что Оля делает не может быть плохим. Даже отец ее, человек деспотичный, к тому же старого зажала, мирился с нашим присутствием в своем доме: знакомые Оли не могут быть плохими людьми. Благодаря этому их дом стал центром, куда стекались все революционеры как местные, так и приезжие. Квартира Вольфсона перевидала очень много видных революционеров. Дом считался все время в Гомеле революционным. Старуха мать всех нас считала как бы членами своей семьи — детьми. Заботилась о нас, как мать. Если нужна была кому-нибудь квартира и конспиративные условия позволяли, то шли на квартиру Вольфсон, где находили и приют, и ласку. Это продолжалось все время, даже когда Оли и ее брата М. Б. Вольфсона уже не было в Гомеле. Революционные традиции были сильны в этом доме. Все это благодаря любвеобильному сердцу Оли.
Насколько сильно было обаяние личности Оли в нашем кружке можно заключить из следующего эпизода. У нас в кружке был рабочий слесарь Г. Чертков — развитой, остроумный, с ораторским талантом, но довольно развращенный. Нам не удавалось повлиять на него. Он нас, меня и Драб-
[163]
кина, окрестил кличкой «нравственники», «Ноткин и Драбкин и К-о». Мы чувствовали, что он тлетворно влияет на рабочих, отвлекая их от серьезной работы попойками и оргиями, но порвать с ним нам не хотелось, так как помимо этого, он был прекрасный агитатор, вербовщик среди рабочих и оказывал нашей организации в этой области большие услуги. Он как-то заговорил о женщинах в фривольном духе, нас это, наконец, взорвало, и мы ему задали вопрос: «Что же по твоему Софья Перовская, Гинзбург, Вера Засулич и Фигнер тоже такие?» — Он довольно нахально ответил: «Я с ними не знаком и не знаю, может быть, и они были такие». Тогда Драбкин задал ему вопрос: «Ну, а Оля. Ты знаешь ее? Она тоже такая?» На несколько минут создалась жуткая тишина, мы чувствовали, что стоит ему сказать, — да такая, — и мы его растерзаем. Но он взволнованно сказал: «Ты, брат Драбкин попал в точку. Оля не такая, — и со свойственным ему пафосом воскликнул: — Оля — перл создания. Мои уста не достойны произносить ее святое имя».
Черткова эта вспышка не исправила, но я привел этот эпизод для характеристики Оли. Еще более ярко это чувствовалось в ее влиянии на рабочих и работниц, которых она агитировала. Они ее боготворили. Оля сказала: нужно сделать, и безапелляционно делали.
В мастерской, где она работала, хозяйки с ней обращались мягче. С ней иначе говорили: «Оля, милая, пожалуйста сделайте». Нам в то время казалось, что и жандармы но съумеют с ней быть грубыми.
Помимо обаяния ее личности она была чудесным агитатором. Из нее должен был выработаться впоследствии чудный оратор. Мне не случалось слышать ее на массовках, где она выступала в Вильно, Екатеринославе и Одессе, и поэтому не берусь судить, но на наших кружковых собраниях ее называли, не иначе, как «наш соловей».