Князь Меттерних. Человек и политик

20 сентября Меттерних в Праге. Там он в течение двух дней пережил часы, которые позже расценил как одни из самых счастливых в своей жизни. Но счастье опять омрачено ревностью к Виндишгрецу, который произведен в полковники и назначен командиром 8-го кирасирского полка, чьим шефом считался великий князь Константин Павлович.

Только Клеменс покинул Прагу, и снова тревожная информация от Генца: в кругу Вильгельмины появился еще один молодой и очень красивый английский дипломат Фредерик Лэм. Фактически, как пишет Д. Макгиган, «Генц взял на себя роль неофициального соглядатая над Вильгельминой»[308]. Это избавляло его от необходимости расставаться с уютной и спокойной Прагой, трястись вместе со своим патроном по тяжелым и небезопасным дорогам войны.

Хотя от непредсказуемого поведения герцогини Меттерниха бросало то в жар, то в холод, их связь придавала его жизневосприятию никогда ранее не испытанную полноту. Меттерних и прежде не страдал от недостатка честолюбия и тщеславия, теперь же эти чувства усугубляются стремлением эффектнее выглядеть в глазах возлюбленной. Даже своей любовной страсти он придавал исторический масштаб, личные отношения смешивались с государственной деятельностью.

«Мой друг и Европа, Европа — мой друг… с какой легкостью я перехожу от одной к другой»[309], — пишет он Вильгельмине в канун Лейпцигской «битвы народов». Его переполняют любовные чувства, чувство собственной значимости, он ощущает себя творцом истории. Любовь к Вильгельмине не мешает ему писать письма жене и Е. Багратион. Редкое письмо не содержит похвальбы, причем самодовольство, самонадеянность притупляют бдительность обычно столь осторожного Клеменса. Чего стоят его слова из письма к Лорель, что министры коалиции представляют собой как бы один кабинет, естественным лидером которого является, конечно же, ее Клеменс. Вильгельмине он в восторженных тонах описывал согласие и доверие, царящее в его отношениях с российским императором: «Он настаивает, чтобы я проводил все вечера с глазу на глаз с ним, чтобы с удовольствием поболтать, а затем, когда я ухожу, он расхваливает меня своему окружению и говорит этим господам, что они — глупцы»[310]. Позднее, в письме к Д. Ливен Клеменс вспоминал, как он распивал с царем чай из самовара и тот будто бы воскликнул: «Бог мой! Почему вы не мой министр! Мы вдвоем завоевали бы весь мир! — Весь было бы несправедливо, сир, — ответил я ему»[311].