Генерал-адъютант Николай Николаевич Обручев (1830–1904). Портрет на фоне эпохи

Запрос привез полковник П. Паренсов. Посол в Вене ответил 13 декабря 1876 года. Военная конвенция еще не была подписана, однако в случае ее подписания Новиков давал безусловно положительный ответ на три первых вопроса, четвертый же, по его словам, не обсуждался с Д. Андраши723.

Тем временем Обручев, прибывший в Петербург, немедленно отправился с детальным отчетом о своей миссии к Милютину, а не к Горчакову, что вызвало протест канцлера на имя императора724. Но позиции Горчакова у императора с конца октября серьезно ослабли, и письмо министра осталось без ответа. Александр II, ознакомившись с результатами миссии Обручева и ходом переговоров, согласился с проектом конвенции.

Итак, 1 (13) ноября последовало высочайшее повеление о частичной мобилизации русской армии. Горчаков в циркулярной депеше представителям России при иностранных державах в тот же день вынужден был почти дословно повторить слова Александра II, к которым постоянно будут обращаться Милютин и Обручев, признававшие войну нежелательной, но возможной: «Государь император не желает войны и сделает все возможное для избежания оной. Но Его Величество не остановится в своей решимости до тех пор, пока признанные всею Европою принципы справедливости и человеколюбия, к коим народное чувство России примкнуло с неудержимою силою, не возымеют полного и обеспеченного прочными гарантиями осуществления»725.

Под давлением обстоятельств турки были вынуждены согласиться на созыв общеевропейской конференции в Константинополе (2 декабря 1876 – 8 января 1877). Позиция, занятая русской дипломатией, была достаточно гибкой: постепенные реформы при прочном контроле за их выполнением. В какой-то степени это было продолжение надежд весны 1876 года. «Верный инстинкт славян в благоразумные минуты заставляет их говорить, что они ничего большего не желают, как гарантий относительно внешних сил, с внутренними же врагами, то есть с османами, они справятся сами», – писал 6 февраля 1877 года противник войны Г. И. Бобриков Обручеву и Милютину726. Но после частичной мобилизации русской армии Александру II лавирующая позиция МИДа все больше стала казаться несовместимой с честью России. В письме к Николаю Николаевичу (старшему) от 7 декабря 1876 года он писал: «…на предварительных конференциях в Константинополе мы сделали все возможные уступки для мирного (выделено Александром II. – О. А.) исхода конференций, которые совместимы с нашим достоинством, и для достижения согласия с прочими державами. По последним сведениям, согласие это достигнуто, хотя и не без труда»727.

Очевидно, что решения конференции заранее, до ее завершения, рассматривались императором как предел допустимого отступления. Позиции Горчакова и Рейтерна слабели, тогда как Милютин и Обручев усиливали свое влияние. Представляется, что Рейтерн был прав, говоря о том, что Московская речь стала моральным обязательством Александра II: «Ее я считаю роковою (для мира. – О. А.) потому, что она связала Государя как бы вопросом чести, как он выражался впоследствии, когда уже наступило в нем отрезвление после Ливадского упоения. Отрезвление началось чуть ли не в Москве»728. Император продолжал колебаться, но это были уже другие колебания. Россия все ближе подходила к войне. Теперь судьбу войны или мира решала Константинопольская конференция, которая должна была предложить программу реформ на Балканах.