Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

И ещё несколько встреч с Константином Сергеевичем, о которых я хотел бы рассказать. В 1936 году меня приглашали работать в Ленинград — в Малый оперный театр. После того как С. А. Самосуда назначили в Большой театр главным дирижёром и даже художественным руководителем (должность для тех лет уникальная — никогда, ни до, ни после никому не предоставлявшаяся!), в МАЛЕГОТ был назначен Борис Эммануилович Хайкин. Хайкин принимал меня в Театр имени Станиславского, дирижировал мне в операх «Евгений Онегин», «Борис Годунов», «Дон Паскуале» и в известной степени по праву считал меня своим учеником. Как только он поступил на работу в Ленинград, ему захотелось укрепить состав оперной труппы Малого оперного молодёжью, и он вспомнил обо мне. У меня хранится письмо, которое мне любезно привёз в Москву Кирилл Петрович Кондрашин, который тогда был дирижёром-ассистентом МАЛЕГОТа и работал там под руководством Хайкина. В этом письме Борис Эммануилович предлагал мне работу в Ленинграде, обещая продвижение намного большее, чем в Москве у Станиславского. Я должен был исполнить там партии Ромео и Берендея, а дальнейшее будет зависеть от меня.

Я ездил на пробу в Ленинград, спел под рояль в небольшом зале для дирижёров песню Левко и арию Рудольфа из «Богемы». Сразу же дали оркестровую пробу. Не скажу, чтобы я пел удачно, и, вероятно, своим выступлением никого не «убил», но всё же в театр меня пригласили. Как только об этом узнали в Москве в Театре Станиславского, директор Артур Григорьевич Орлов срочно посадил меня в машину и повёз в Барвиху — в санаторий, где лечился и отдыхал Константин Сергеевич. И вот, как кролик перед удавом, я сижу на стуле перед Станиславским и не знаю, что говорить. Константин Сергеевич был очень суров. Он говорил: «Вы что, хотите погибнуть? Хотите стать обычным оперным певцом? Погибнуть так, как погибли ушедшие от меня из театра Печковский или Жадан?!» Со страха я не знал, куда деваться. Какой там Ленинград! Страх перед Станиславским, трепет на репетициях — всё это производило на нас такое удручающее впечатление, что ослушаться или не исполнить его воли казалось невозможным. Ни жив ни мёртв сидел я на своей скамье подсудимых и что-то лепетал о том, что это ошибка, что я и не думаю уходить, что я хотел только попробовать свои силы, чтобы меня где-то ещё послушали и т. д. Конечно, я никуда не ушёл, да, пожалуй, и не очень жалею об этом. А в Малый оперный театр тогда был принят Павел Иванович Чекин, до этого работавший солистом Всесоюзного радио в Москве (годы спустя мы делили с ним один репертуар в Большом театре), и он рассказывал неоднократно, как нелегко ему пришлось в сложном коллективе МАЛЕГОТа с тем же самым Хайкиным.