3иновий Паперный
Учителя[14]
На вечере ифлийцев в Центральном доме литераторов один из выступавших сказал:
– ИФЛИ существовал в крутую эпоху второй половины 30-х годов. Однако наш институт был оазисом…
Звучит красиво, но это было не совсем-то так. Если можно так выразиться, на лице ИФЛИ – все раны и кровоподтеки времени. Какой уж там оазис! Вспоминаются комсомольские собрания, где студентов вынуждали отрекаться от своих родителей – «врагов народа». И где так бесстрашно Агнесса Кун защищала арестованных отца и мужа.
Пионтковский, читавший нам курс русской истории, требовал, чтобы на его лекции не опаздывали. Я задержался на несколько минут, и он меня не пустил. Я на него обиделся, но прошло очень мало времени, и я прочитал о враге народа террористе Пионтковском, которого расстреляли.
Семинар по польскому языку у нас вел Афанасий Матвеевич Селищев. Нам, студентам, его имя ничего не говорило. Вскоре мы узнали, что он недавно вышел из заключения, ему запрещено читать лекции – чтобы он не оказал на слушателей вредного идеологического воздействия. Хотя семинар был по польскому языку, Афанасий Матвеевич сыпал сравнительными примерами из всех славянских языков. Пройдут годы, и мы узнаем, что это был выдающийся лингвист. Он мужественно боролся против Марра, языковеда лысенковского типа.
Курс современного русского литературного языка нам читал Дмитрий Николаевич Ушаков, составитель известного словаря. Его судьба была более благополучной, однако он тоже был убежденным антимарристом, и хотя в самом ИФЛИ засилья марристов не было, это вызывало нападки на Ушакова правоверных сторонников «Нового учения о языке».
Лекции Дмитрия Николаевича, тогда уже старого человека, я не забуду никогда. И, наверное, никогда уже не услышу такой интеллигентной и простой, такой живой, хочется даже сказать – невредимой русской речи. У него было демократическое отношение к языку. Он выступал против строгой нормативности, декретирования, навязывания языку ложных правил.
Очень настороженно относился он ко всякого рода языковым «канцеляризмам» и «бюрократизмам». Помню, он говорил:
– Есть слово «значение», но теперь появилось какое-то странное слово – «значимость».
А как интересно было слушать его сопоставления древнерусских и более поздних старославянских форм языка! Например, слово «наслаждение» в древнерусском варианте было бы «насоложенье».
Как жаль, что лекции Дмитрия Николаевича не были записаны на магнитофон! Какой это был бы подарок для каждого, кто любит родной язык в его живом, звучащем и не оказененном виде!
Лекции по древнерусской литературе читал Николай Каллиникович Гудзий. Если Дмитрий Николаевич вызывал чувство восхищения, то Гудзия мы любили. Древнерусская литература была для него как дом родной. Протопоп Аввакум – кровно близкий человек. Плуту Фролу Скобееву – со всей его изворотливостью – Николай Каллиникович как бы втайне симпатизировал: каков молодец!
Экзамены Гудзий принимал так: не задавал никаких вопросов, не признавал никаких «билетов», а предлагал студенту самому решать, о чем он хотел бы рассказать.
– Вы говорите, о чем хотите, – заявлял Гудзий, – а я уж сам решу, знаете вы или нет все остальное.
Так как нам была известна любовь Николая Каллиниковича к «Житию протопопа Аввакума», каждый, естественно, готовил для ответа именно эту тему. Сначала Гудзий радовался, а потом воскликнул с характерной для него горячностью и темпераментностью:
вернуться
14
Опубликовано в сборнике «В том далеком ИФЛИ. Воспоминания, документы, письма, стихи, фотографии» (М.: МГУ, 1999).
