Homo ludens

Винокур как будто стеснялся спрашивать на экзамене. И делал это он так:

– Ну, вы, конечно, прекрасно знаете…

Какие, мол, могут быть вопросы у одного коллеги к другому. И очень радовался, когда студент не обманывал его ожиданий.

Один из уроков винокуровского курса: нет раздельных дисциплин – лингвистики и литературоведения, друг без друга они не живут. И о вкладе Батюшкова, Жуковского, Крылова, Пушкина в развитие русского литературного языка говорил одновременно как литературо– и языковед.

Теорию литературы нам читали: на первом курсе Геннадий Николаевич Поспелов, на пятом – Леонид Иванович Тимофеев.

Поспелов, будущий долгожитель, был тогда молодым, его теоретический курс еще не устоялся, он искал, не всегда находил и очень часто менял свои исследовательские определения. Например, начинал свою лекцию так: то, что мы в прошлый раз называли стилем, – это не стиль, а метод. То, что было определено как метод, – это стиль. В его построениях было что-то умозрительное.

Помню, спустя много лет в доме творчества «Переделкино» я снова повстречался со своим ифлийским учителем. Он дал мне почитать свою статью o соцреализме. Я прочел и сказал ему:

– Все это выглядит убедительно как теоретическое построение. А вы могли бы привести какие-нибудь примеры соцреализма в современной литературе?

Он задумался, видимо, такой поворот был для него неожиданным, и сказал:

– Да… Река пересыхает.

Л. И. Тимофеев был необычайно широким человеком – и по эрудиции, и по отсутствию какой бы то ни было предвзятости – в науке, в литературе, в жизни. Подкупала его доброжелательность – к студентам, аспирантам, рецензируемым авторам. Самой большой неудачей Леонида Ивановича был его школьный учебник для 10-го класса по советской литературе. Он был написан как-то отвлеченно, не на тимофеевском уровне. Когда я позднее работал в «Литературной газете», чуть ли не каждый день приходили протестующие письма учителей по поводу этого учебника. Я, конечно, им ходу не давал, защищая своего учителя, но это был настоящий поток.

Леонида Ивановича много критиковали, несправедливо обвиняя во всякого рода идеологических ошибках и вывихах. Ко всему этому Тимофеев относился необычайно спокойно – будто речь не о нем. Вообще Леонид Иванович – самый спокойный из всех наших учителей. Что помогало ему не выходить из душевного равновесия? Может быть, юмор.

Один аспирант говорил ему:

– Вы знаете, комиссия прочитала мои литературоведческие работы и засчитала спецэкзамены по всем предметам – кроме марксизма-ленинизма.

– Очевидно, этого они и не нашли?

Абрам Александрович Белкин читал курс русской литературы второй половины XIX века. Главная черта его как лектора – стремление увлечь слушателей, вернее – вовлечь их в общую с преподавателем работу мысли. Ему мало было нарисовать картину, очертить состояние литературы такого-то момента, воссоздать то или иное произведение. Все время звучали вопросы: почему? отчего? для чего? и т. д.

И экзамены он строил не по принципу: вопрос – ответ (как у Аванесова), но прежде всего как беседу, спор, диспут. Он все время провоцировал экзаменуемого на активное размышление, на отстаивание своей точки зрения. Белкину не хватало последовательности, основательности, но он изо всех сил подталкивал студента к самостоятельному размышлению.

Из преподавателей по западной литературе хочется прежде всего упомянуть Сергея Ивановича Радцига, читавшего курс литературы античной – древнегреческой и древнеримской. Как я уже говорил, наши учителя в большинстве своем были буквально филологами, литературолюбами. Но и на таком фоне Сергей Иванович выделялся преданной любовью к своему предмету, подлинным энтузиазмом. Он так глубоко проникся, пропитался античным духом, что самая речь его, казалось, была переводом с латинского. «Влияние Плавта имеем с вами мы тут!» – восклицал он, и эта патетическая инверсия заражала нас своей необычностью.

Переносясь в другую эпоху, вспоминаю, как сравнительно недавно в клубе МГУ на углу улицы Герцена и проспекта Маркса состоялась встреча бывших ифлийцев и студентов университета. Радцига встретили громом аплодисментов. Слушали внимательно, однако он говорил очень долго. В зале начались разговоры, шепот, шушуканье. Наконец, он сказал: