Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

Скажем, для абсолютного большинства критики 30-х годов, да и позже, характер Григория Мелехова не выступал в качестве носителя черт идеального человека в силу того, что его индивидуальная судьба противоречила насаждаемым нормативным представлениям о том, каким должен быть идеальный характер в искусстве.

Л. Якименко, например, решительно утверждал: в «Тихом Доне» «ни один положительный герой не выступил в качестве некоего идеала, «высшего совершенства человека» [8, 407]. Однако, в противовес подобным мнениям, у Шолохова именно Григорий выступает в эпопее, по словам самого писателя, как «очарование человека», как воплощение одной из граней общественного идеала.

«Идеальность» Григория, не воспринятая критикой, находящейся на вульгарно-социологических позициях, но подчеркнутая самим автором, выводит нас к такому пониманию эстетического идеала, который ни в коем случае не сводится к критериям завершенности, гармонии, соответствия классическому образцу и т.п. Он предстает идеальным (в философско-эстетическом смысле) потому, что в нем показаны глубинные возможности человека из народа как в осознании действительности, так и самого себя; показаны напряженные попытки героя изменить, повлиять на мир, самому стать иным, найти формулу соответствия себя бытию.

В Григории – при всех видимых и не оправдываемых читателями ошибках и вине героя перед жизнью и близкими ему людьми – пробиваются, обнаруживают себя в качестве ведущего онтологического начала такие родовые свойства человеческой натуры, какие не позволяют ему довольствоваться ограниченной, неполной жизнью. Он обладает той редкой универсальностью человеческой натуры, при которой только собственный мир психологических состояний или же власть над людьми (как крайние точки в том спектре эмоций и чувств, какие он переживает) не дают ему ощущения целостности жизни. К этому шолоховскому герою можно в полной мере отнести следующие слова Гегеля: «Человек, потерпевший поражение от судьбы, может потерять свою жизнь, но не свободу. Эта внутренняя независимость и делает возможным для трагического героя сохранять и проявлять безмятежную ясность даже в самом страдании» [2, 167]. Философ имел в виду эстетическую гармоничность подобного рода созданий: такой «идеальный художественный образ предстает перед нами как некий блаженный бог» [2, 166].