Тоска по дому [litres]

Трудно описать, что было потом. Я закрыл глаза и поэтому не могу рассказать тебе, как выглядела река. Зато могу сказать, что, пролетев метров десять, я почувствовал, как из какой-то точки внизу спины одновременно вырвались и пронзили все тело две стрелы с острыми наконечниками – дрожь отчаяния и дрожь наслаждения. Прежде чем я успел крикнуть, веревка дернула меня вверх. Снова – секунда или две парения и приводнение. Немного болтанки. Тошнота. А вот и лодка, прибывшая меня подобрать. И мне предлагают выпить сок папайи. Но я отказываюсь. Меня доставляют назад, к беседке. И Дженни целует меня в щеку. Я падаю на черный пластиковый стул. Кладу ноги на другой стул. Пью воду из чужого стакана. И смотрю, как следующий в очереди встал на край ограждения. Но это вовсе не вгоняет меня в дрожь. Наоборот. Во всем теле, от щиколоток до шеи, приятное ощущение и осознание – еще более потрясающее, чем сам прыжок, – того, что ни одно высочайшее в мире здание, ни один балкон без перил больше никогда не напугают меня, потому что я там уже побывал, я осуществил свое желание – и вернулся (хотя это высокопарное заявление еще надо проверить на практике).

Странно, но только сейчас, когда пишу тебе, я начинаю понимать, что это действительно произошло, как будто только сказанное или написанное на иврите истинно, а если выражаешься на английском – на этом языке я говорю последнюю неделю, – то все может оказаться сценой из фильма.

Не только иврита мне не хватает, брат. Тебя тоже.

Может, тебе удастся найти окно в своем расписании и выпрыгнуть из него прямо сюда? Со всеми этими банджи и приступами обжорства у нариков ночи в путешествиях бывают довольно долгими. И дни тоже. Во время одного из переездов, особенно бесконечного, я от одиночества начал вслух разговаривать сам с собой.

Между прочим, я обратил внимание на интересный антропологический феномен. В недорогих гостиницах есть три вида номеров: с двуспальной кроватью (для влюбленных), с двумя раздельными кроватями (для друзей), с одной кроватью (для одиночек). В комнатах для влюбленных и для друзей стены голые, на них нет ничего, кроме дырок от гвоздей. Но в комнатах с одной кроватью стены испещрены всевозможными граффити: и проклятиями, и признаниями в любви, и посланиями к публике, и цитатами из композиций Pink Floyd, Курта Кобейна и даже нашего Авива Гефена.

Братишка, меня очень взволновало то, что ты написал об убийстве Рабина. Правда, слухи проникли сюда раньше, чем пришло твое письмо. Новые mochileros[42] из Израиля привезли в своих рюкзаках газеты за пятое ноября. Но только благодаря твоему рассказу о граффити, появившихся в подземном переходе под площадью, я смог хотя бы отчасти понять, что именно чувствовали тогда люди. Хотя уверен, что по сравнению с тем, что переживаете вы, эта часть ничтожно мала. Когда твои самые серьезные заботы сводятся к выбору между глазуньей и болтуньей на завтрак, а самая жестокая схватка разворачивается между владельцами дешевых гостиниц, бьющихся за твой карман, все кажется далеким и туманным. Точно так же мы смотрим по телевизору международные новости, ужасаемся тому, что творится в Сомали, а через две минуты об этом забываем.