Тоска по дому [litres]

– Ялла, – подбадриваю я уставших Амина и Наджиба, – поднажали!

Они делают усилие, и автомобиль сдвигается с места.

– Молодец, Я-Саддик, – говорят они мне, когда мы снова садимся в машину, – сил у тебя, как у молодого!

– Шу́кран, благодарю, – отвечаю я, но их комплимент меня не радует. Нисколько. В обычный день я бы еще обрадовался, но сегодня – нет. Сегодня у меня в сумке есть документ, та́бу, и большой ключ. Сегодня я должен был войти в дом, в котором родился, и взять там то, что принадлежит моей маме. Сегодняшний день должен был стать для меня важным. Особенным днем.

А в итоге – махсо́м, КПП. Это еврейское слово, махсом, которое арабы произносят постоянно, как будто нет у нас своего, на нашем языке. То же и со «сбором урожая», и со «сметаной», и даже со словом «булочки», которое теперь написано справа на вывеске магазина: «Мана́иш и арабский ху́без». Ну, спасибо, что светофор называют не «рамзо́р», а «рамзо́н», хоть у нас всего один рамзон на весь город, тот самый, на котором мы сейчас остановились.

«Шва́йе-шва́йе[36], – говорю я себе, когда загорается зеленый и водитель пытается объехать лужу в центре перекрестка. – Сохраняй терпение, как кактус цаба́р, Я-Саддик. Ты ждал пятьдесят лет, подождешь еще неделю».

На следующее после теракта утро учительница вошла в класс, прикусила губу и сказала:

– Дети, Даниэль сегодня не придет на занятия, потому что его брат вчера был ранен во время взрыва, и сейчас Даниэль у брата в больнице. Я очень прошу его товарищей в ближайшие дни помочь ему. Передавайте ему все задания, которые вам раздают на уроках.

«Минутку, – подумал я про себя и внимательно посмотрел на лица одноклассников. – А когда объявили о гибели Гиди, они вели себя так же? Дор продолжал ковыряться в ухе? Майя продолжала рисовать в тетради своих голубых бабочек?» Учительница помолчала всего несколько секунд, а потом обычным голосом попросила всех достать книгу Танаха. «Да», – ответил я самому себе, но вместо обиды испытал приятное чувство. Как будто толстяк, усевшийся у меня на груди, вдруг встал. Это привело меня к мысли о том, что если брат Даниэля умрет, то Даниэль станет в нашем классе еще одним братом погибшего, как и я, и все будут его жалеть, говорить с ним ласково, приглядывать за ним, а меня оставят в покое. Мне тут же стало стыдно за эти мысли. Нехорошо желать смерти другому человеку, но я знал, что после школы пойду к Амиру и поделюсь с ним этой своей мыслью; потому мне и хорошо с Амиром, что ему можно рассказывать подобные вещи, и они его не пугают, он не расстраивается, как моя мама, которая говорит, что глаза у нее опухли от воспаления, а не оттого, что она все время плачет, и не оттого, что папа иногда спит в гостиной, а не в их спальне, и не оттого, что они почти не разговаривают друг с другом.