Тоска по дому [litres]

– Папука Авраам (Бедный Авраам). Теперь он маджнун. Они влили ему в мозг какие-то вещества, и теперь он несет всякую чушь. Мы вошли к нему. Он не поздоровался. Не узнал нас, и Джину не узнал, только спрашивал все время, известно ли нам, где его сын, где Нисан. Вы знаете, кто такой Нисан?

Женщины послушно закивали, но Шули все равно пояснила:

– Это их первый ребенок, он родился еще до Менахема и умер от болезни по пути в Израиль. И вот вдруг сейчас он о нем вспомнил и только о нем и говорит. В него вселился демон. Папука! Только и твердит: «Где Нисан? Где Нисан? Кто отнял у меня Нисана?»

Шули описала бледное лицо Авраама, его мечтательный взгляд, глубокие морщины на лице, которые, по ее мнению, стали еще глубже. Я тем временем искала глазами Моше и нашла: он стоял сбоку от группы мужчин, и я наблюдала за его реакцией. Я ведь знаю его наизусть: как он закрывает глаза, когда у него что-то болит, как дважды бьет себя по бедру кулаком, когда сердится, как почесывает ухо, когда не знает, что делать. Еще я знала, что, дослушав Менахема, он станет искать глазами меня.

По дороге домой он крепко, обеими руками, сжимал руль. Люди всегда ведут машину осторожно, когда возвращаются из больницы; кроме того, дорога от «Хадассы» до Кастеля узкая, грузовики, выезжающие из карьера, рассыпают на асфальте скользкий песок, и по ночам здесь темно. (Региональному совету хватает средств, чтобы в Мевасерете установить освещение в каждом закоулке, а что творится на главной дороге до Кастеля, их не волнует.) Только около нашего дома он немного успокоился, снял с руля одну руку, положил ее мне на колени и сказал:

– Спасибо.

– За что? – спросила я.

А он, продолжая гладить меня по колену, ответил:

– За все, что ты делала в последние два дня.

Я сказала:

– Ничего особенного я не сделала.

Сворачивая на нашу улицу, он сказал:

– Сделала, не спорь. Неужели тебе всегда надо спорить? – и улыбнулся, потому что я и в самом деле такая.

Мы припарковались за автобусом, Моше выключил фары и включил свет внутри машины. Повернулся ко мне всем телом и спросил, можно ли ему на секунду положить голову мне на колени. Я сказала:

– Конечно, – хотя подумала, что это нехорошо, Ноа ждет уже три часа, а он начал медленно клониться вправо, пока не коснулся шеей моего бедра; я гладила его по голове и молчала, потому что чувствовала, что он хочет что-то сказать, и правда, через минуту он сказал:

– Я не понимаю, как это случилось. Человек ложится на операцию и заболевает хуже, чем до нее.

– Верно, – сказала я.

– Кроме того, почему он вдруг вспомнил о Нисане? – продолжал Моше. – Уже двадцать лет я не слышал этого имени.

– Он очень его любил? Нисана? – спросила я.

И Моше ответил:

– Не знаю. Он никогда о нем не говорил, только однажды мама увидела по телевизору какого-то мальчика и сказала: «Как похож на Нисана». А он сказал: «Ну, вот еще, Нисан был намного красивее».