Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе

В камеру вбежал дежурный надзиратель:

— Сейчас же прекратить!

Но арестанты разом подхватили грозное пение.

Ворвались три стражника, щедро наделяли зуботычинами. Но Серго уже вкусил хмеливший задор борьбы. Не ощущал боли, даже усталость от работы будто бы испотела из него. Злее всех кричал:

— Пока не явится начальник тюрьмы, не прекратим!

И вскоре, уже вечерело, в мятежную камеру пожаловали их сиятельство, сами господин барон Зимберг. Розовощек, белокур, осанкой и обликом похож на императора, Александра Павловича, каким Серго представлял того по портретам. Палаш, пуговица, генеральские погоны — все сияет и сверкает, как выбритый подбородок. Добропорядочен до омерзения. Не зря русские цари поручают охранять себя остзейским баронам. На этих положиться можно.

Едва вошел, пение прекратилось и арестанты встали навытяжку. Барона Зимберга шлиссельбуржцы боялись и уважали. Когда каторжане замечали, что Зимберг ходил по крепости без охраны, это приятно поражало. Больше того, если что-то среди них и назревало, то в присутствии барона никогда не прорывалось, понимали, что не напоказ, не бравады ради он их не боялся. Надеясь на это, как на верное средство укрощения страстей, барон с такой готовностью и пришел в камеру. Острыми, издали ощупывавшими глазами привычно оцепил арестантов, мягко, почти вкрадчиво обратился к Орджоникидзе, определив в нем зачинщика:

— Напрасно затеяли эти песнопения. Хотя вы и лишены прав состояния, государь милосерд. И мы, слуги его, радетельны. К тому же долг дворянина по отношению к дворянину, пусть бывшему… — Вот, мол, полюбуйся на себя, соплеменник Багратиона! Оба мы — дворяне, а какая пропасть между нами. — Жаль, но ничем помочь не могу, а если б и мог, то не соизволил.

— Спасибо, — в тон ему, подчеркнуто галантно, поблагодарил Серго, оглянулся на притихших товарищей и снова к Зимбергу: — Извините за беспокойство. Крайняя нужда.

Барон тянул, не спешил выслушать требования:

— У нас есть не менее знаменитые узники, чем вы, господин Орджоникидзе, однако они ведут себя вполне благопристойно.

Серго без особого труда догадался, что в пример ему ставили двух заключенных. Первый — Варфоломей Стоян, он же Чайкин, прославленный на всю Европу, содержался в одиночке при строжайшей изоляции — даже в баню и на прогулки водили одного. В крепости он за то, что украл из Богородицкого девичьего монастыря чудотворную икону Казанской божьей матери, одетую в ризу червонного золота еще Иоанном Грозным, украшенную бриллиантовой короной собственноручно Екатериной Второй. Опытный церковный вор Стоян — Чайкин содрал с иконы драгоценности, продал ювелиру, а саму ее изрубил и сжег. Ему, как потом он хвастливо признался, ужасно хотелось доказать, что икона вовсе не чудотворная, что ей зря поклоняются. В течение нескольких лет архиепископы и государственные деятели высшего ранга, включая председателя совета министров Столыпина, занимались Чайкиным в надежде, что икона не погибла, а где-то спрятана и удастся вернуть монастырю веками не скудевший источник дохода.