Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе

Тифлисские товарищи отговаривали Серго. Подпольный центр запретил появляться в Гореше. Но… Добыл крестьянскую лошадь, кромешной январской ночью поскакал через Сурамский перевал…

Остро бьют по лицу ветки, схватывают, несут… Он летит над пропастью, над разбившейся лошадью, над волками, кинувшимися за ней. Парит невесомый, недосягаемый. Как хорошо! Если б не кандалы, которые все время тянут на дно… Волки кричат, усмехаясь в лицо. Нет, это барон Зимберг: «На перековку марш!» — «Не перековка мне нужна, а расковка!» Серго злится на то, что не слышит собственный голос. Кузнецы поднимают сзади его ногу, кладут на наковальню. Кандалы исчезают во тьме пропасти. Серго снова летит — нет, бежит по земле навстречу Мзие. Ох, как давно он не бегал по земле! Как хорошо! Воскресение из мертвых…

Фух! Было или не было? Где Мзия? А кандалы? Вот они… Нет! Память нестерпима. Задушить ее! Окаменеть! Холодина… Как холодно!.. Это не я — это кто-то другой мучается. Я бы не выдержал. Не к своему — к чужому бреду прислушиваюсь…

Тогда, зимним утром, ему не дали замерзнуть на буковом дереве, где он повис, объездчики. Мзию с тех пор не видел. Говорят, если любишь без взаимности, то любовь бессильна, она — несчастье. По мало ли что говорят. Говорят, будто зависть — сильнейший побудитель мастерства и творчества, лучший погоняла на пути к успеху. И, наверно, можно б с этим согласиться, когда б не было на свете любви. Любовь, особенно неразделенная и особенно с юности, оставляет шрамы, не заживающие до конца дней. И подчас в основе чьего-то мастерства, творчества, успеха лежит именно эта рана, нанесенная изменой, предательством, просто небрежением любимого или любимой. Чем опаснее рана, тем значительнее мастерство, творчество, успех. Что поделаешь? Таковы уж мы, люди.

Первая любовь жила в Серго, постоянно звучала в нем, не замирая, не затихая, как надежда, без которой не жив человек, двигала вперед. Но то было в другой жизни, а здесь… Так захотелось жаловаться на судьбу, роптать, надеяться на утешение и ласку. Но Мзие жаловаться было не по-мужски. И тогда рядом с нею возник любимый брат. Вот ему-то все можно высказать.

Папулия! Дорогой! Если б ты знал!.. Кажется, уж ко всему привык… Четырнадцатого апреля, почти год назад, арестовали в Питере. В предварилке остригли наголо, обрядили в рубище, допрашивали и таскали, и рост определяли, и цвет глаз, и нет ли шрамов, родинок, иных особых примет. Брали отпечатки пальцев, фотографировали так и сяк, табличка на груди, как перед виселицей: «Г.К. Орджоникидзе, он же Гуссеинов» — с грамматическими ошибками. Тюремные доктора и щупали и мяли, как резаки барана… Через полгода предварительных мытарств — Петербургский окружной суд… В Шлиссельбурге снова наголо остригли, обрядили каторжником: бескозырка на манер матросской, только гнусно-серая, пиджак, брюки, сверху стеганая куртка да шинель, спасибо, без бубнового туза, нашивание коего отменено еще седьмом году. А перед карцером… О! Если бы ты видел, Папуля!.. Инквизиторы позавидовали бы сему церемониалу. Будто опасаясь, как бы я не удавился в карцере, сняли кандальный ремень, и теперь кандалы волочатся по земле. Отобрали портянки, полотенце, даже носовой платок. У тех, кто носит галстуки, отнимают и их, и очки снимают: а ну как сердешный перережет горло осколком линзы. Все это не ради сохранности жизни, — плевали они на меня! — это чтобы побольнее ушибить, вернее сломить. Одежда моя была почти не изношена, ведь я новичок, так заменили, видел бы ты, какой рваниной! Понятно, не ради сохранения одежды, когда валяешься тут на полу, который с сотворения мира не знал метлы… С ушами, признаться, у меня все хуже. Надо бы в Питер. Там, в Крестах, более или менее сносная больница и врач-ушник. А здесь, хотя и сменили врача, все равно — от пустого ореха ни человеку, ни вороне пользы нет. Боюсь оглохнуть, но до Питера мне теперь дальше, чем до луны.