Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе
- Автор: Красильщиков Владимир Ильич
- Год: 1987
- Язык: русский
- Год: Издательство политической литературы
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе». Краткое содержание книги:
В нескольких сборниках, выпущенных Политиздатом, публиковались рассказы В. Красильщикова о соратниках Ильича. Затем — в серии «Пламенные революционеры» — вышли повести «Интендант революции» об Л. Д. Цюрупе и «В начале будущего» о Г. М. Кржижановском.
«Звездный час» — повесть, посвященная Г.К. Орджоникидзе — Серго, как его называли родные и товарищи по партии, стахановцы и пионеры, маршалы и академики. Большое место в повести занимает образ В.И. Ленина. Писатель стремится показать становление Серго под воздействием Ильича, их дружбу и борьбу за партию, за революцию, за индустриализацию.
— Зачем такая жизнь, а? Наложу на себя руки, да как? Оправиться без надзора не дают… Хвачу пешней надзирателя по башке — или он меня убьет, или военный суд…
Сергеев, должно быть, что-то подозревал и был особенно настороже с Алтуновым. Но одновременно бес распалял и задорил неукротимого надзирателя. Могучий, будто назло Алтунову пышущий здоровьем и домашним довольством, беспрерывно издевался:
— Ау, соленый! — намекал на то, что при крещении у армян принято посыпать солью макушку младенца. — ничто на лямке виснешь? Обещал удавиться — давись, не мешай…
Алтунов помалкивал, закоченевший и несчастный, отчаянно долбил лед частыми, почти напрасными — вскользь — ударами. Щуплый, хлипкий, с горячими глазами чахоточника.
Изо дня в день шлиссельбургские валеты, как зовут каторжников окрестные жители, ватажатся на льду, словно неводовщики. Громыхают кандалами возле майны курящейся испариной. Майна близ берега, под стенами крепости, растет в сторону стрежня. Валеты в шинельных куртках и брюках, в ушанках из того же грубошерстного сукна грязного цвета, обрызганные сосульками, вырубают пешнями глыбы льда. Строго прямоугольные — чтобы без продухов улеглись в штабель и подольше хранились. Почти полсажени вглубь, полсажени вширь, сажень вдлинь — пудов по полтораста «штуки». Если вырубишь не так или расколешь, Сергеев отпихивает их к нижнему по течению краю майны — начинай все сызнова. Ровные, удавшиеся «штуки» сплавляют баграми к ближнему от крепости, наклонно сколотому краю майны — слипу, вытаскивают из воды. Так издавна принято заготавливать холод на Руси. Принято и то, чтоб лошадьми тягать из проруби. Здесь же в нарочитом небрежении к традиции вместо лошадей люди. Баграми подводят невьющиеся от наледи веревки под вырубленный — на плаву — кус, охватывают: один конец веревки снизу, другой сверху, натягивают осторожно, чтоб не соскользнули и айда! Тянут наплечными лямками, пристегнутыми к залубенелым веревкам. Две веревки — четыре конца, у каждого по дюжине валетов — как раз четверка лошадей, что и требовалось бы. Тянут резво, споро, помогают руками, хоть и обжигающе студены веревки — даже сквозь шубные голицы прохватывает. У Сергеева не забалуешь. Чуть что, схлопочешь «жучка». Так он ласково именует затрещины, и ведь отыщет же, подлец, с ходу, без промаха, самое уязвимое место, не в плечо, не в голову даже бьет — в зашеину только. Еще хуже его брань. Вот уж истинно: рот — помойка. И тут по самому больному месту норовит. Близоруких попрекает: «Слеподыры!» Моргунов, коротышек, заик дразнит их прирожденными бедами. Одно спасение от него — работа. Берись. Навались. Запевай «Дубинушку».
— Еще раз подалась — да гоп! Баба на кол нарвалась — да гоп!..
Кряхтя, оскребаясь о закраину, глыба приподымается, показывает исколотые пешнями грани, выбирается из проруби, катит перед собой пенистую, в ледяном крошеве, волну. Па-бере-гись! Успей так подпрыгнуть, так встать на каблуки котов, чтоб не замочить ноги.
Когда волна схлынет, той же артелью волокут салазки со сверкающей на морозном солнце «штукой» к берегу. Не зевай — успевай. Гляди, чтоб не поскользнуться перед льдиной: не сдержишь ее — раздавит. Валеты — в кандалах — ухитряются бежать, стараются держаться кучнее, друг за дружку и по снежному насту, с двух сторон ледяной колеи, отполированной до нестерпимой лучезарности. На берегу, запыхавшиеся, взмыленные, взволакивают льдину по наклонному штабелю на верхотуру. Опять выручает «Дубинушка» — только кандалы аккомпанируют на ветру да пар клубится над спинами: хоть и толстое казенное сукно, а насквозь прошибает потом. Сердце стучит так, что ломит под лопаткой. В больных ушах стук его отдается звенящим гулом. В глазах туман, и солнечный день меркнет. Оступишься, соскользнешь отсюда — все, как петровский солдат при штурме. Мокрую спину знобит, а в груди лихорадочный жар. Конечно, можно бы делать вид, что тянешь эту чертову лямку, а на самом деле отдохнуть, опершись о нее. Это никого не обижает: пусть отдохнет товарищ, даже Сергеев будто не замечает. Человек же он в конце концов, хотя и из тех, о ком на Кавказе говорят: если бы мир горел, он бы его еще керосином полил.
Вообще с Сергеевым особые отношения. С первой встречи тот, видно, учуял в молодцеватом, сосредоточенном собранном абреке (так называет Серго), остриженном наголо, очень живом и подвижном, в его нервной походке, в спокойном и вдумчивом, рассудительно остром, пронзительно добром взгляде, порождающем доверие, располагающем к откровенности, — во всем этом наметанный глаз определил признаки возможного вожака и любимца каторжан, с которым придется, как велят неписаные законы тюрьмы, считаться. Маленько осторожничает Сергеев с абреком из дворян, не допекает его, как других. Да и не в допекающем призоре причина того, что Серго старается вовсю. Не привык Орджоникидзе работать вполсилы, не умеет, не может, не хочет выезжать на других. Не позволяет себе, подобно Алтунову, отравлять их жизнь сетованиями на судьбу. Несмотря ни на что, поглощен работой, даже увлечен: чем даром сидеть, лучше даром трудиться.