Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе
- Автор: Красильщиков Владимир Ильич
- Год: 1987
- Язык: русский
- Год: Издательство политической литературы
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе». Краткое содержание книги:
В нескольких сборниках, выпущенных Политиздатом, публиковались рассказы В. Красильщикова о соратниках Ильича. Затем — в серии «Пламенные революционеры» — вышли повести «Интендант революции» об Л. Д. Цюрупе и «В начале будущего» о Г. М. Кржижановском.
«Звездный час» — повесть, посвященная Г.К. Орджоникидзе — Серго, как его называли родные и товарищи по партии, стахановцы и пионеры, маршалы и академики. Большое место в повести занимает образ В.И. Ленина. Писатель стремится показать становление Серго под воздействием Ильича, их дружбу и борьбу за партию, за революцию, за индустриализацию.
К ночи пятьдесят ладей с помостами для стрелков спущены в Неву. Солдаты уж ни есть, ни пить: где свалились в мокрый мох, там и спят… Заутра, чуть свет, загрохотали барабаны. Прапорщики трясут, отрывают от прибрежных кочек, ставят на ноги: «Зар-ряжай мушкеты! Береги патроны от дождя! По два — за пазуху! По две пули-за щеку! Ар-р-рш! Бегом!..»
Заслоняя замки полами кафтанов, забираются на помосты. Волна хлещет в борт — ладья качается, скрипит. Гребут. Плывут наперерез быстрине. С маху втыкаются в берег. Стрелки ссыпаются на шуршащую гальку. Бегут, едва волоча штурмовые лестницы. Горит крепость, но не сдается. Рвутся пороховые погреба, обваливается восточная стена. Пожарище. На башнях плавится свинцовая кровля. Словно взрываясь, рушатся стропила. Вздымаются смерчи красных искр, голубого пламени. Полыхает река. Лезут, становясь друг другу на спины, цепляются, ползут, карабкаются, обдирая локти рваными камнями. А сверху — камнепад, сверху — ручьи горящей смолы, расплавленного свинца. «Вперед!» «Знамя — на штурм!» «За веру православную, за царя-батюшку, за святое отечество!..» Назад пути нет: полыхая, уплывают по Неве пустые ладьи, подожженные шведскими ядрами. «Шары чугунные повсюду меж нами прыгают, разят, прах роют и в крови шипят… Швед, русский — колет, рубит, режет. Бой барабанный, клики, скрежет, гром пушек, топот, ржанье, стон, и смерть и ад со всех сторон…»
— Ты что стоишь, подлец? Не хотел шить золотом — бей камни молотом.
Вновь он не петровский солдат, штурмующий крепость, а ее пленник в ножных кандалах, выгнанный на заготовку льда каторжник. И перед ним на острове не Орешек, а Шлиссельбург — самая страшная темница империи, где навсегда исчезали опасные для трона люди. Теперь вот ты, Григорий Орджоникидзе… «К трем годам каторжных работ с последующим поселением в Сибирь пожизненно»…
Пожизненно… За то, что во время первой русской революции перед большим стечением народа открыто провозглашал: «Долой Николая!» За то, что противозаконно переходил государственные границы, издавал и распространял нелегальную литературу. И еще — за многое, многое подобное.
Мороз. Ветер. Самое подходящее время для заготовки льда. Его надо много. Целые горы, укрытые от солнца опилками, соломой, землей, пролежат до сентября. Начальство знает толк в делах, с пользой и для отечества и для себя сплавляет ледок летом, когда всем желанны кусочки зимней стужи: и пивоварам, и мороженщикам, и молокоторговцам, и мясникам, и рыбникам, и рестораторам — только давай. И дают. Надзиратель Сергеев — в недавнем прошлом унтер-офицер Семеновского полка. Доброхотно — сам вызвался — расстреливал восставших московских рабочих на Пресне, пуще всех ненавидит «образованных вумников», должно быть, за то, что под пьяную руку в ресторации поколотил студентишку, а тот возьми да окажись сыном модного питерского доктора — папаша накатал в газетку, вышли неприятности. Так что теперь! Сергеев рвением ко благу отечества и просвещению превосходит самого себя. Сколько рук у Сергеева — столько разом и отвешивает ободрений подопечным. («Эх, жаль, рук маловато!») Одновременно остальных «поощряет» зычным, на совесть поставленным смирновкой, не садящимся ни в стужу, ни в жар басом — изощренно, истово.
Страшный человек. Страшный не от силы — от слабости своей. Страшный потому, что, наделенный властью, повелевает тобой да еще сотней других, чинит суд и расправу. Каторжане для него — кровные враги, хотя и зовет их кормильцами: не будь их, как бы добывал хлеб насущный? Необузданный, свирепый, он вваливается и камеры и среди ночи, тиранит каторжан за то, что «не так спят». Все его ненавидят и боятся, за глаза называют чумой. Любит он, кажется, только своего ангорского кота Тишку, о котором может говорить подолгу, и тогда каторжане переводят дух, так что и они, никогда не видавший Тишку, любят надзирателева кота. Когда тот пропал ненадолго, Сергеев чуть не рехнулся от горя, едва не изувечил одного арестанта.
Особое внимание Сергеева уделено сегодня уголовному Алтунову, осужденному к десяти годам каторги за убийство с целью грабежа. Алтунов — убогое, затравленное, доведенное до отчаяния существо. При всем отвращении к убийцам и убийствам, Серго жалеет Алтунова, тем более что тот немощен и, видать, на грани сумасшествия: