Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе
- Автор: Красильщиков Владимир Ильич
- Год: 1987
- Язык: русский
- Год: Издательство политической литературы
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе». Краткое содержание книги:
В нескольких сборниках, выпущенных Политиздатом, публиковались рассказы В. Красильщикова о соратниках Ильича. Затем — в серии «Пламенные революционеры» — вышли повести «Интендант революции» об Л. Д. Цюрупе и «В начале будущего» о Г. М. Кржижановском.
«Звездный час» — повесть, посвященная Г.К. Орджоникидзе — Серго, как его называли родные и товарищи по партии, стахановцы и пионеры, маршалы и академики. Большое место в повести занимает образ В.И. Ленина. Писатель стремится показать становление Серго под воздействием Ильича, их дружбу и борьбу за партию, за революцию, за индустриализацию.
— Не скромничайте. К тому же лестью и душу вынимают. Но, честно говоря, я не очень уверен, придется ли вам взваливать на себя бремя власти, а мне — вашего биографа. За одно могу поручиться: для проведения практической работы на всей территории нашего государства в Праге было образовано Русское бюро, или коллегия Центрального Комитета, куда также был введен и «товарищ Серго». Прямым результатом упомянутой деятельности и явилось его пребывание в наших пенатах.
— Хм, остроумно. Да, я практик. — Серго посерьезнел. — По-моему, Россия больше всего страдает от недостатка людей, способных делать дело. — Он вдруг понял: барон решил поднять его повыше, чтобы прилюдно побольнее уронить. Вдобавок разговор на публику должен остудить накал страстей. Ну что ж, ваше сиятельство… — Изобретатели и гении почти всегда при начале своего поприща (а очень часто и в конце) считались в обществе но более как дураками.
— Прекратить большевистскую агитацию!
— Это не я, ваше сиятельство. Это — Достоевский Федор Михайлович агитирует. Вот, извольте, «Идиот»… — Выдержал паузу. — Просмотрено и дозволено особой цензурой…
— Идиота из меня строить!.. — барон вспылил, но тут же осекся, не желая ронять себя дальше и смущаясь человека, мнение которого ему почему-то стало небезразлично. — «Изобретатель и гений»! Не много ли на себя берете, «товарищ Серго»? Цените хотя бы обстановку, в коей содержитесь. Наша тюрьма, и прежде всего четвертый корпус, отвечает всем требованиям европейской санитарии, гигиены, удобства. Где вы еще видели тюрьму с паровым отоплением, с теплыми ватерклозетами, с той же библиотекой, наконец?
— Бесспорно, ваше сиятельство, когда б не одна мелочь. За девятьсот седьмой — девятьсот девятый в наши удобные и гигиеничные тюрьмы поступило двадцать восемь тысяч осужденных за то, что способны и стремились делать дело. Из них семь тысяч пятьсот казнены. А кто считал погибших от побоев, болезней, приобретаемых во вверенных вам богоугодных заведениях благодаря неусыпному попечительству жрецов европейской культуры, подобных Сергееву?
— Н-да-с… Тому, кто убежден, что дважды два — пять, бесполезно втолковывать таблицу умножения. Чего добиваетесь?
— Мы требуем увольнения надзирателя Сергеева.
— И все? — барон усмехнулся так, точно ему предлагали отрезать правую руку. — И только-то?!
— Но ведь он никак не гармонирует с этой прекрасной тюрьмой, с ее живописными ватерклозетами.
— Зато он вполне гармонирует с людьми, которых следует держать на цепи. Впрочем… Обстоятельства дела будут расследованы. Виновные понесут наказание. У нас ничто не остается без последствий. Вы убедитесь в этом незамедлительно, — обернулся к сопровождавшим его: — «изобретателя и гения» — в карцер.
Кажется, куда уж ниже опускаться, ан, еще больше унизили его. От обиды он рыдал. Рядом — ни души. Стражник за глухой дверью, конечно, давно спал, и не надо было сдерживать себя, чтоб не выказать слабость, не зря зовут арестантов несчастными. Жизнь в зловонии, в дыму печей и костров, в копоти «козьих ножек». Ругательства и надругательства. Цинизм и всеобщая беспардонность. Звон кандальный, хриплые проклятья, бесстыдный хохот.
Российский замок Ифф. Упаси нас, боже, говорят французы, от нашествия врагов и от замка Ифф. Неизвестно, что хуже. Кажется, все тело избито, изломано. Может, через три года, когда придется покинуть сию обитель, еще пожалею о ней и пребывание здесь покажется сносным по сравнению с тем, что ждет впереди? Через три года… Три дня проживи! До какой же беспредельности вынослив человек!.. Неужели может быть еще хуже?
В кромешной тьме стянул рубаху, завязал воротник так, чтобы образовался мешок, заполз в него до пояса, прильнул к асфальтовому полу, стараясь согреться дыханием. Застиранная казенная рубаха так плотно обтянула спину, что сырой холод, пропитанный зловонием, навалился еще сильнее. Ах, как болит, как ноет внутри, у спины, слева!.. Что это? Почка, наверное. Смерть моя. Умираю…
Вскочил, метнулся и… ударился о стену. Бррр! Затоптался, запрыгал, завертелся, одной рукой придерживая кандальную цепь, другой, при каждом взмахе, задевая за осклизлые стоны. Снова лег. Ой! Полжизни — за одеяло! Душу дьяволу — за подушку! Слезы, отяжеливший тело холод, пронзившая боль мешали забыться хотя бы кратким и напряженным, но спасительным тюремным сном.