Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
Люблю умывальню с ее зеркалами, в которых сине-голубые от снега окна. По времени еще часов пять, но за окнами уже поздний вечер…
Казахи говорят — не «форточка», а «порточка», не «замерз», а «земёрзал», не «тумбочка», а «томбочка». Армяне смягчают согласные: не «читал», а «читаль», не «тоже», а «тьеже»…
Зима темень-ушанку нахлобучила аж по самые крыши. Ночь двинулась на людей черная, густая.
Смазливый актер в телевизоре «декламирует» Лермонтова. Физиономия скучная, «вдохновенная», интонации сладкие, мужественные, басовито-бархатные. Словно вкусное какое пирожное ест и нам его рекламирует одновременно, как бы подчеркивая вкуснятину… И вдруг вот сейчас очевидно стало — в отчаянном положении едок… Откусывает-то он кусочки солидные, да и видом всем показать старается: «Сладость какая!», а во рту-то у него не пирожное, а лимон!
Вспомнил почему-то, как я мыл графин майору Парамонову… Больше часа до боли в мускулах тряс его, натолкав моченой бумаги, пока из зелено-желтого не стал он хрустальным… И сказал мне майор:
— Смотри-ка, Ильин, и ты что-то можешь?!
И мне тогда же захотелось этот графин да об пол!.. Или об голову майорову!
Но вместо того я с постыдной, деланной и странной, верно, ему озабоченностью все спрашивал:
— Ну так что, цветы полить, товарищ майор, полить цветы?
— Иди-иди, не надо…
Как с лакеем…
Отчего дерется солдат, отчего перечит, дерзит, хамеет? — душу свою обороняет!
Нагиев мне как-то говорил: «С моей душой мне трудно жить, она — как женщина… Все время драться из-за нее приходится…»
03.12.80.
Вороний режущий полет… Или это сорока?.. Мохнатое солнце придавлено облаком. Вылазит, вроде…
Я дежурный по парку на объекте, с утра уже умудрился получить кулаком по скуле от распсиховавшегося капэпэшника. Еще вчера все таяло — щас уж ледок под ногами… Белопузая… Сорока, конечно!
Унылое зимнее солнце… Часиками обзавелся на дежурство, уж три часа… Через часок прибредет Юрок-хулиган. Заступит на сутки. Жесткий, коричневой кожи топчан на двоих в дежурке да чуть теплая батарея. Скрипучий топчан. Посплю до прихода. Брезентовый шум ветра.
Пришел Юрок. Разбудил, принес сигарет, книгу мне (Стендаль), кирпич мягкого белого ноздреватого хлеба, бумагу, спички, шум… Уселся по соседству в селикагельной, письмишко домой сочиняет… Воет: «Клен ты мой опавший…»
Я ни с того ни с сего:
— «Клен заиндевелы-ы-ый…»
И мы уж вдвоем (во все горло):
— «Что стоишь, качаясь, у березы белой?..»
Ужинаем…
Одна белая эмалированная кружка на двоих, четыре кусочка сахара, колбаска в шелестящей замасленной бумаге, хлеб. Чавкает Юрок, «хрупает» сухариком:
Я:
— Это че, роман ты, Юрок, читаешь или что?
— Ну-у…
— Про что он?
— Про баб, нах, мужиков… Ну, жизнь он оживляет довоенную, послевоенную… Уж грамотные стали, разводятся, бля, женятся, потом опять разводятся… Влю-ю-юбля-я-яются…
Хрупает Юрок сухариком, чаек попивает, крохи хлебные с книги стряхивает…
— Эх-х, бля! Настоебало это военное дело. Тебе настоебало?
— Конечно.
— Ва-ва-ва-ва-ва-ва!
Перетащился в селикагельную (соседняя комнатуха) вместе с сигаретами, остатками колбасы, чая, устроился на двух табуретках… Кейфую, читаю Стендаля «Письма о Гайдне».
В осколке зеркала моя грустная рожа с опухшей щекой.
«И чего бы, наконец, ни создал Леонардо да Винчи, может быть, самый одаренный человек на земле, чья душа была рождена, чтобы любить красоту, если бы ему удалось увидеть картины Гвидо?»
Кто такой Гвидо?
Два часа ночи… Спать-то мне негде.
Из Стендаля о Моцарте: «Кабанис пишет: „По-видимому, с обостренностью чувств дело обстоит так же, как с жидкостью, общее количество которой точно определено, всякий раз, как приток в одном из каналов становится больше, в других он соответственно уменьшается…“»
Вам стало бы грустно и тяжело на сердце, если бы, случайно заглянув с улицы в этакую келью-селикагельную, вы увидели бы там коротко стриженного солдатика, который, усевшись на край стола — как на край мира, внимательно по-детски разглядывает свое лицо… даже немного гримасничает перед осколком. И подумали бы вы о нежной душе, упрятанной в этот каменный мешок, о душе, робко вглядывающейся в себя под покровом ночи, и ужаснулись бы, представив, что ей еще предстоит углядеть и пережить…