Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
И Сабир начал рассказывать. Говорил он долго, смешно коверкая русский язык, причмокивая в особо сладостных местах. Это было смачное повествование о его жизни в Махачкале. Вначале у дяди Муссы — крупного по местным масштабам мошенника, который, не имея диплома, работал главным инженером на каком-то строительном комбинате, потом у какого-то майора (дальнего родственника), женатого и многодетного, потом совсем уж у посторонних в перенаселенном частном доме. И везде у него случались довольно грязные истории с девицами, которых он цеплял то на улице, то в кабаке, то его друг привел к нему свою любовницу, и они на пару жили с ней несколько дней…
Четыре года его учебы в Мелиоративном техникуме как раз совпадали по времени с моим житием в Волгограде…
— Давай, хуй с ним, что будет, то будет, по стаканчику чая ебнем? Как ты думаешь?
— Дава-а-ай!
— Ах-ва!
— Скучно тебе здесь?
— Я привыкший человек здесь, день прошел, хуй с ним.
— Ну о чем ты думаешь?
— Как о чем? Ты о чем думаешь? О книге. Да?
— Да, а ты?
— А я, быстрей бы домой.
— А дома о чем думаешь?
— Как думаешь? Дома ни о чем, дома о работе, как быстрей пять-шесть рублей заработать. Ты что пишешь?
— Да вот у Толстого переписываю, учусь… Вот смотри, Левин на такой же, как я тебе, вопрос «Не скучно ли в деревне?» отвечает: «Не скучно, если есть занятия, да и с самим собой не скучно».
— Ха-ха-ха-ха! Ты у него переписываешь, а потом за свое выдаешь. Ха-ха-ха! людей наебываешь… Я хочу как люди жить… Жениться не хочу. Купить машину, чтоб дождь, снег мне не мешал. Каждый день одну… А лет в тридцать пять — в тридцать шесть можно уже жениться, как ты думаешь?
— Можно и так…
Ночь уже… Читаю «Анну Каренину», и про Дракончика надо теперь же забыть и не вспоминать больше об этой чепухе. Чепуха… И не подпускать близко к себе. И писать, писать только точное, прочное, веское, вечное… Вот как все эти печи-аппараты для сушки селикагеля, по-армейски, с тройным запасом!
Опять возвращаются давние еще с Волгограда мыслишки… И новый груз подтверждающих фактов… Ах, все то же, уж сколько лет все то же. Все.
28.11.80.
Из роскошного особняка Бетси перенесемся в дежурку. Нужно срочно составлять речь для этого чертова собрания, куда меня вызывает майор Машков… А вот и Юрок-хулиган мне на замену:
— Давай выметывайся отсюда… Ты чего там, речи, что ль, будешь говорить? А сюда вернешься? Пойду поссу, бля…
И он, по ленности оставив на печке только что скинутый бушлат, сиганул напрямик по нетронутому, искрящемуся в солнце, словно взбитому, свежему снегу к сортиру…
— Стой, дуралей, лень-матушка тебя погубит!
Каково там! Хляпс-с! — провалился по бедра, забарахтался. Ругань, крик — выбрался. Аж до слез! Застонал от холодющего, набравшегося в сапоги и уже проникающего, видимо, к коже…
— Тает гад! Весь промочился… И ты тоже, чего ржешь, мерин?! Опорожниться спокойно не дадут! Чертова служба, проклятая, ебаный хуй!..
Что я им там буду вешать на уши?! Пора, однако, бежать. Хоть бы данные какие дали! Всем все до фени… Надо бы вон тех солдатиков догнать с офицером, а то не выпустит капэпэшник проклятый. Еще побриться надо успеть… Ну, Юрок-бедолага… Что ж я буду говорить?.. «Товарищи офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты, позвольте мне от имени всего лейтенантского состава третьего отдела заверить командование части, политотдел, что мы с честью выполним взятые на себя соцобязательства». Так… Вот-вот. Про знамя надо и двадцать шестой съезд… «Воины нашего отдела, вдохновленные вручением нашей части переходящего красного знамени, приложат все силы, чтобы в будущем году наша часть удержала эту высокую награду». Удержала? — двусмысленно. A-а! Все равно никто не заметит, теперь про двадцать шестой…
Выбрился, умылся, почистил зубы, оправился, ремень подтянул. Ринулся в клуб, опоздал, черт, уже началось, но дверь открыта. Машков машет — заходи, мол, заходи. Шапку снял. Тихонько, быстренько, на цыпочках к свободному месту… На сцене стол президиума, за ним глупо подсвеченный бюст Ленина. (Нимб от подсветки.) Трибуна басит полковником Беляковым… Успел.
— Слово предоставляется ефрейтору Ильину, третий отдел.
Самое время вывести на сцену Дракончика… Итак, речь!
— А чего ты не ложишься спать?
— Я читаю.
— А!.. Я бы на твоем месте…
— Ну, ты бы на моем месте… Ты ж не на моем месте, правильно?
Так закончился этот день…
У Толстого не случайность все решает, не мелочь такая, что, не будь ее, все было бы иначе, а неотвратимость, происходящая из самой сути людского бытия. Любит он словечко — «нахмурившись». То у него хмурится Кити, то Левин, а вот сейчас жокей… И все, получается, по-разному хмурятся. Ибо он дает им «хмуриться» уж после того, как ты начинаешь видеть особость каждого.